Папа всегда говорил: полосатый кошелек в глубине комода – для особого случая. А сейчас точно он! Ливень бросал пригоршни воды в лобовое стекло, за ним была то темнота, то чужие фары. Каждый раз слишком поздно переключали дальний свет на ближний, и все в салоне междугороднего такси успевали ослепнуть на мгновение. Мотор натужно гудел на подъемах, дворники метались по стеклу без остановки, водитель прижался к рулю и напряженно смотрел на дорогу. Оглушительно пахло автомобильной «вонючкой», смесь лаванды и не стиранных пару лет носков. От этого запаха мутило, ком тошноты подбирался к горлу, но вместо воротника свернулся Утрух, и его слабое тепло странным образом прогоняло неприятные ощущения. Справа меня подпирала пухлая женщина возраста мамы и папы, она подозрительно косилась на Мергена (он спал с момента отъезда) и постоянно поправляла сползающие лямки под кофточкой. Мерген навалился на меня, и ощущение было такое, будто он не подросток, а стокилограммовый спортсмен. Медальон, который я вернула ему спящему, сбился набок и впивался в мое плечо сквозь футболку.

Она тоже со мной, я чувствую ее внимание в моем теле. Ее присутствие успокаивает. Иногда я чувствую ее мысли, и все они – о Мергене.

Мы выехали в Уфу почти ночью, нам повезло, что Инфузия не сразу смогла пробраться в этот мир. Здорово похолодало, я успела забрать из дома теплые кроссовки и еще один свитер для Мергена. Когда мы ехали в город, мимо проехал автомобиль, набитый черно-синими пиджаками. Я успела пригнуться, а Утрух вспорхнул на голову Мергена и из последних сил засиял огненно-рыжим. Получилась будто новая прическа, и нас не узнали. Водитель межгорода не хотел брать Мергена, думал, он пьян, но отсутствие запаха алкоголя его убедило.

– Он девушку провожал, вернулся под утро, мама ему показала, конечно. – Я старалась хихикать как можно глупее.

– Ну, это, конечно, бывает, но смотрите у меня там! – согласился наконец водитель.

Деньги ему терять явно не хотелось. Я затолкала Мергена в салон, села посередине.

«Какое интересное место».

Голос был нежным и приятным, я дремала под него. Пока непогода не застала нас в горах, где тянется бо́льшая часть трассы Учалы – Уфа. Никакой связи тут не было, почти не встречались деревни, а дороги – один горный серпантин, резкие подъемы и спуски, опасные повороты – самый крутой называется «Тёщин язык». Еще и ливень стеной… Но что делать, если последний известный мне портал между нашими мирами остался в Уфе. Он принадлежал руководителю «Урала», имя которого было засекречено, его звали просто Аксакал, мудрец. Жаль, я не знала пароля от прямого перехода у Агаса, это здорово упростило бы задачу! А вот уфимский, конечно, охраняли, как никогда, но какие у меня еще остались варианты? Я должна была успеть найти Шульгана и помочь ему вернуть душу, ведь плод Агаса на это способен. Оставить Инфузию без ее дьявольских сил и уговорить сдаться. Должен же этот сюр как‐то прекратиться. Вообще, я все чаще стала думать, что нет никаких взрослых: все по-разному принимают течение лет, старость. Кто‐то с катушек слетает, как Инфузия. Тиранит учеников или ругается в супермаркетах. А кто‐то, как мои бабушка и дедушка, продолжают делать мир лучше. Не очень приятное открытие, что в восемнадцать ты не получишь статус совершеннолетнего вместе с мудростью, умением делать правильный выбор, верифицированной учеткой на Госуслугах и навыком отбиваться от нахальных бабок в очередях в поликлинике.

«Она знает», – услышала я, когда мы подъехали к середине маршрута, поселку Инзер. Здесь у большого кафе в виде замка стояли одинокие машины, тускло светился фонарь над входом.

«Она знает про второй плод теперь и что он у тебя. Он единственный, на чем держится граница миров, едва-едва».

Что ж, значит, времени у меня меньше, чем я думала. Водитель устало тянул кофе в пустом кафе. Я прошла в туалет, намочила руки ледяной водой, что тонкой струйкой лилась из одного из трех кранов, и растерла до красноты виски. Вышла в холл. За стойкой копошилась сонная девушка в синей безрукавке. Пахло беляшами и пережаренным маслом. Я постояла, подумала, хочу ли я есть. При мысли об этом желудок скрутило, и я поняла: меня стошнит, стоит водителю сесть за руль. Хорошо, что в продаже были кислые леденцы. Остальные пассажиры, включая Мергена, спали. Глядя на них, я тоже задремала и едва не пропустила нужную остановку. Только прикрыла глаза, а за окном уже начало светать, дождь монотонно барабанил по лобовому.

– Поворот на аэропорт! – сипло попросила я.

– В аэропорт завозим, – нехотя ответил водитель.

– Тогда «Поселок Аэропорт», пожалуйста, – ответила я радостно.

Не придется топать лишние полтора километра с едва идущим Мергеном. О том, что нас может ждать неудача в точке назначения, я старалась не думать. Не реже раза в год мы приезжали на дачу к маминой тете Виле, для меня Виля-абий. Тут росли такие груши, вишни, абрикосы – сад моей абий казался зачарованным местом! Она часто звала нас к себе и даже показывала, где что хранится, где ключ, как правильно отпереть калитку, чтобы не скрипела на всё СНТ.

Лишь бы соседи не приняли нас за воров. В домике Мерген и Утрух смогут укрыться от «ураловцев», пока я отправлюсь на поиски секретного портала. В садах было тихо, дачники спали. Я нащупала ключ в секретной выемке под забором, открыла калитку и втолкнула Мергена внутрь. Он был похож на зомби, и, видимо, все силы у него уходили на то, чтобы держаться вертикально. В домике царили пустота и холод. Лето будто за одну ночь превратилось в осень. Утрух забрался в узкую садовую печурку и принялся поглощать скомканную бумагу и дрова, которые я принесла из-под навеса за крыльцом. Мергену будет тепло. Я щелкнула выключателем: отлично, электричество работает. Вскипятила чайник, нашла в закромах Виля-абий старую пачку печенья и кое‐как позавтракала.

«Гульшат, пора».

Я встала, отряхнула с ладоней крошки.

– Мерген, мне нужно в Уфу. Ненадолго. Пожалуйста, оставайся здесь. И ты, Утрух. Береги его, пожалуйста.

Денег оставалось немного, но до города доехать хватит. Я нацарапала записку Виля-абий и оставила на столе. Закрыла калитку снаружи и зашагала к выходу из СНТ. Под кроссовками хлюпала грязь: за ночь утоптанная грунтовка превратилась в жижу. Я растерла плечи, чтобы согреться, дошла до больших ворот, миновала лесополосу и увидела их.

На оранжевой остановке стояли трое плечистых мужчин в знакомых черно-синих пиджаках. Я обернулась, посмотрела на домик Виля-абий. Они видели, из какой калитки я вышла? Надеюсь, нет.

Из-за спин «ураловцев» показалась фигурка в ярко-синем костюме. Я огляделась, решая, что предпринять. Слева от меня была тропа между двумя рядами деревьев, справа – закрытое сейчас придорожное кафе. Бежать обратно в сады в надежде затеряться среди путаных узких улочек? Я автоматически проверила на груди мешочек с драгоценной ягодкой и сразу пожалела об этом. Не стоило привлекать к нему внимание, даже если оно спрятано под одеждой. Хоть бы ниточку древомагии найти, хоть крошечную искру. Но деревья и травы вокруг молчали. Задул ветер. Резко, внезапно. Я съежилась. Захлопал навес из тента над входом в кафе, кусты за ним заметались, затрещали, будто охваченные пожаром. Волосы у лица разлетелись, и красная челка запрыгала, как огненный сполох.

Фигуры отлепились от остановки и пошли в мою сторону, я попятилась, развернулась и быстро пошла прочь по асфальтированной дороге между садами. Предчувствие заставило меня обернуться, я увидела, как Инфузия встала посреди трассы, выкинула вперед руку и в меня полетело что‐то черное, пузырящееся.

Демон кэхэр! Как Инфузия снова заставила его слушаться? Он‐то и привел их ко мне так быстро… Я этот запах где угодно узна́ю. Так пахнет ржавчина и ощущается на языке железо. И внутри ты становишься пустой и гулкий, как старый бак, который оставили догнивать на помойке. Но который, по ужасному стечению обстоятельств, все понимает и помнит. Демон врезался в мою грудь как липкий черный резиновый шар. Отлетел и снова – бум-бум. Пытался добраться до ягоды. И никого в такое раннее время кругом. Хоть бы одна бабка с тележкой появилась!

– Да отстань ты от меня, придурок, уйди!

Ветер крепчал, с обочины поднимались клубы пыли и летели в лицо, скоро я перестала видеть, что происходит, и вслепую пыталась защититься от кэхэра. Нос заложило, легкие заломило от нехватки воздуха, и я широко раскрыла рот в приступе паники. Черный мяч с размаху влетел в него, и я упала. Земля оставалась твердой несколько секунд, а потом я провалилась. Хоть бы искру древомагии, хоть бы кро-о-о-ошку!

Меня стиснуло, сдавило и с невероятной силой поставило на ноги. Во рту ничего не было. Я протерла глаза, которые слезились от пыли, и начала озираться. Комната без окон, бежевые стены, стол и стул. И далекий плач ребенка.

Новые чувства обрушились разом. Ничего хорошего не будет никогда и нигде. Я никого не спасу. Уже не спасла. Это какое‐то безумие, и у меня с самого начала не было шансов на победу. Кто я такая, чтобы думать, будто я способна на это? Что я чего‐то стою? Да я же обычная, никчемная, ни одной ценной мысли. Боль. Боль. Боль. Как будто в висок прилетел нож. Я начала растирать голову, дергать себя за косу, щипать, только бы найти выход из удушающего состояния. Меня разрывало ощущение ужаса и безысходности. Я забилась под стол, прикрыла голову руками, начала раскачиваться.

«Вспомни».

Голос был как глоток холодной, родниковой воды. Скулы от такой сводит, но в голове наступает ясность, особенно в жару.

– Что?! Что я должна вспомнить? Я не могу-у-у больше.

«Не сопротивляйся».

Это было слишком, и я заорала голосу в моей голове:

– Ты чокнутая совсе-е-м? Ты хоть понимаешь, что я чувствую?

«Да».

Я выбралась из-под стола. Нервно заправила выбившиеся пряди за ухо. Эта комната, она в моей голове? А я лежу там, в садах на обочине? Кэхэр цепляется за чужую боль, говорил Мерген. За что он зацепил меня?

«Да».

И я вспомнила эту боль. Когда я только родилась, мама плохо себя чувствовала и две недели лежала в больнице. Я не помню, что там было, только ужас от разлуки с мамой. И одиночество. То, что я чувствую сейчас, оставшись один на один с большой бедой.

Плач ребенка усилился. И тогда я сказала первое, что пришло на ум:

– Я здесь. Я здесь, здесь, здесь. Я никогда тебя не оставлю.

Обхватила плечи руками. Голос заплакал тонко и жалобно, начал крепнуть, перешел на бас.

– Я здесь, я здесь, я здесь, – повторяла я, и с каждым мгновением боль в голове гасла.

Я тяжело выдохнула и протянула руки в пустоту. Он появился сразу, маленький, лохматый. Я прижала к себе существо, как большую куклу, и начала раскачивать. Щеки обожгло так сильно, что я подумала – это кислота. На самом деле слезы были слишком горячими, и я никак не могла перестать рыдать, прижимая к себе лохматое нечто. Оно выло тонко, голосило, но плач его постепенно стихал. Никакая древомагия тут бы не помогла. Честное слово, это не древомагия, это магия любви. Ее обещанием и призвала демона Инфузия, только дать ничего она не могла, пустая, как высохшая в паутине муха.

Кэхэр почти превратил меня в себя, вытащив крючком самые ранние и тяжелые воспоминания. Поэтому говорят, что кэхэра нельзя победить, этой черной силе нет равных. Но никто никогда не пробовал принять его. Мне стало так жаль это существо! И я снова и снова направляла всю любовь, что могла, прямо к нему, представляя эту энергию материальной, как золотой поток. И демон в моих руках растаял…

Комната начала покачиваться, руки мои опустели, как бывает, когда просыпаешься и предмет из сна тает в ладони. Я лежала в позе ребенка. Внутренним чутьем поняла: глаз открывать не стоит. Шевелиться тоже. Я ехала на заднем сиденье автомобиля, с водительского и переднего пассажирского слышала голоса. Ход автомобиля замедлился, мы стали часто поворачивать, стояли на светофорах, я слышала их нарастающий резкий писк.

– Куда теперь? – спросил низкий мужской голос.

– На Ленина, за Гостиным двором. В главный офис.

Уфа! Меня привезли в исторический центр. С него‐то я и хотела начать поиски… Мы резко затормозили, водитель чертыхнулся. Во мне будто пружинка сжалась – сейчас или никогда! Только бы дверь не была заблокирована, ну пожалуйста! Я рванула ручку над своей головой, и та поддалась. Вслед мне полетел вопль, но я ужом выскользнула наружу, ушибла спину об асфальт, вскочила. Час пик, дорогу переходило много народу, как хорошо! Я ринулась в толпу, сердце гулко стучало. За мной гремели тяжелые шаги. Я врезалась в группу студентов.

– Они похитили меня. Помогите! – взмолилась я.

Прошмыгнула дальше, чтобы слиться с толпой.

– Постойте-ка, вы проблем захотели?

Студенты стеной встали на пути черно-синих пиджаков, делали вид, что просто не могут разойтись, ловко менялись местами, и я успела. Успела! Нырнула в первую арку, вбежала во двор. Из ближайшего подъезда выходила семья: девушка, мужчина и мальчик лет трех. Я ринулась мимо них и сумела попасть внутрь раньше, чем тяжелая металлическая дверь сомкнула створки.

– Осталось самое простое, – пробормотала я себе под нос, – найти портал. Отыскать Шульгана. Заставить его проглотить ягоду Агаса. Вернуть душу. И он снова станет всесильным. Шульган все исправит.

Я стряхнула с толстовки и джинсов налипший сор и травинки. Переплела, как могла, косу. Нервно ощупала шею: мешочек был со мной.

«Умничка».

– Ты обещала помочь, – ответила я голосу в голове. – Как мне найти портал?

«Я вижу, о чем она думает: каменный холм, на нем фигура, поднятая рука…»

– Что-о? Я не могу объехать всю Уфу! Так, стоп… А коня ты видишь? Коня?

«Рядом река».

Ясно. Какие же они пафосные в этом «Урале». Нет бы выбрать неприметное, скромное место. Но это, конечно, главная достопримечательность Уфы! Площадь Салавата Юлаева у самого берега реки Белой, Агидели. Если я правильно помню, отсюда минут двадцать быстрым шагом. Виля-абий тут недалеко живет.

– Соберись, Гульшат. Последний рывок.

Я подавила истеричный смех. Воображаемый мешочек, заполненный слезами, куда я прятала боль и страх в последние дни, трещал по швам. Главное – не расклеиться раньше времени! И добраться до площади у Телецентра самым неприметным путем. Нужно открыть онлайн-карты. Я была немного знакома с историческим центром города, но сейчас столько новостроек появилось, легко можно запутаться. Выбрала маршрут. Осталось решиться снова выйти на улицу.

Я глубоко вздохнула, снова заправила выбившиеся волосы за уши, отряхнула толстовку. Так, телефон в правом кармане джинсов, мешочек с драгоценной ягодкой на груди, плотно прижат футболкой. Я бегом спустилась по ступенькам, надавила кнопку домофона и с трудом открыла дверь. На меня дохнуло холодом, будто не июнь, а ноябрь на дворе!

Через двор, в другую арку. А там народу! По улице Ленина шли толпы, а машин на перекрестке было не видать, центр перекрыли! Мимо прошла нарядная танцевальная группа, они ежились и звонко перекрикивались:

– Да где наш автобус? Обещали же!

– Вот именно! Пусть сами по такому холоду в шифоне походят!

Люди кругом и правда были одеты не по погоде, никто не ожидал такого холода в июне. Солнце время от времени пробивалось из-за туч, но ветер быстро снова нагонял на него облачную завесу. На мою толстовку поглядывали с завистью. Я почти расслабилась, когда оказалась среди группы молодежи: кто‐то шел со стаканчиками кофе, кто‐то демонстративно прыгал, чтобы согреться. Незамеченная, я прошла с ними мимо кампуса бывшего авиационного университета, мимо старинных двухэтажных каменных домов, мимо модных кафешек и баров. А потом прямо рядом со мной мелькнула черносиняя тень, и я поняла – нашли. Метнулась вправо, где догорали последние секунды зеленого света светофора, и меня за плечо цепко схватила молодая женщина. Черный плащик с синими карманами, грубые ботинки, черные колготки в сеточку и темнорусое каре. Мой ужас отразился на ее лице, она отстранилась:

– Да что ты, девочка, я же не привидение.

– Ага! – В моем голосе зазвенели слезы. – Вы хуже! Из одной шайки. Вы подлые! Будто помогаете, а сами! И чье имя взяли… Кто вам вообще разрешил?

Женщина нахмурилась, схватила меня за второе плечо:

– Нашему обществу несколько веков! Столько хорошего делаем, а ты… Ты не из «Шкатулки Шульгана», случайно? Может быть, поэтому мы сегодня получили ориентировку на тебя, а? Небось помогаешь этим злодеям?

От удивления я обмякла. Что? Бабушка, дедушка и их друзья-пенсионеры, экоактивисты – злодеи?

– Если вам это сказала Инфузия, если вы ей верите, у вас большие проблемы. И если вы такие тупые, то мне нечем помочь вам!

Я потихоньку подталкивала незнакомку к дороге. Когда водитель автомобиля, проезжающего мимо нас в низкую арку, изо всех сил надавил на клаксон, воспользовалась моментом. Рванула, вывернулась, перескочила через дорогу. Обернулась на мгновение, крикнула злобно:

– Да! Я «Шкатулка Шульгана». Я одна!

И побежала что было сил! Неподалеку находился квартал Виля-абий, эти дворы мне были знакомы. Если пробежать мимо чугунных ворот, справа будет узкий проход, откуда можно попасть на улицу Аксакова. А там прямым ходом до площади Салавата Юлаева не больше десяти минут. Мимо новостроек, мимо гигантских клумб, сделанных в виде пчел. Таких много в центре, медовая республика, типа.

Среди людей меня не решались схватить, но «ура-ловцы» мелькали тут и там, их становилось все больше, и я понимала: скоро они оттеснят меня в какойнибудь угол, где я и пискнуть не смогу.

На площади Салавата Юлаева били фонтаны. Громко играла музыка, на сцене группа в национальных костюмах пела задорную песню, им подыгрывал кураист. Вот где была настоящая толпа, несмотря на холодную погоду. Как же я сумею открыть портал при свидетелях, ох… Вокруг громко разговаривали, смеялись, неподалеку плакал ребенок, и было слышно, как родители безуспешно пытались успокоить малыша. Я его понимала, если честно: тесно, шумно, громко, еще и холод пробирает до печенок.

Возвышение, на котором стоит памятник Салавату Юлаеву, находится в самом конце площади. Под ним тротуары в два уровня, а ниже насыпь, деревья и, в самом низу, новая набережная с прогулочной зоной, кафе и стайками самокатов. Если я попаду за ограждение, меня оттуда никто не вытащит. Краем глаза я ловила черно-синие силуэты вокруг, а сама старалась держаться за памятником, чтобы меня не оттеснили в сторону кустов и деревьев. Каменный холм, люди, голоса, громкая музыка, каменный холм, люди, голоса, Мерген… Стоп! Что?! На скамейке справа от памятника действительно сидел Мерген! Бледный, он откинулся на спинку и смотрел на меня из-под полуприкрытых век. Вокруг его правого запястья обвился Утрух, он едва различимо мерцал в дневном свете. За их спиной маячили широкоплечие «ураловцы».

Инфузия взяла их в заложники, чтобы заставить меня отдать ягоду Агаса? Заставить сдаться? Нет, я не могу. Я не должна. Я обязана найти Шульгана. Я ринулась к постаменту, сама не зная, что делать, но меня ослепила вспышка, и я застыла, прикрыв лицо руками. Толпа гуляющих отхлынула от памятника, на сцене вдалеке подавилась, захрипела и заглохла музыка. Малыш рядом звонко протянул:

– Ваа-а-у!

Я узнала большую тень, что упала на землю, еще до того, как подняла голову. Огромные крылья протянулись от одного края прогулочной аллеи до другого.

– Вот это шоу в этом году! – одобрительно загудела толпа.

С неба приземлился Акбузат, затормозил, выставив вперед правую ногу, и я увидела седока. Высокий мужчина в расшитом халате зорко смотрел вокруг светло-зелеными глазами с вертикальными зрачками. Со светлых волос под порывом ветра слетела тюбетейка. Шульган казался великаном. Ошеломленная, я так и стояла перед крылатым конем и Шульганом, пока люди вокруг нас торопливо расходились, освобождая круг.

Музыка за фонтанами снова зашумела, и на площадку у памятника Салавату Юлаеву обратило внимание не так много народу. Мерген, увидевший деда, соскочил со скамейки, откуда только силы взялись! «Ураловцы», что стерегли его, открыв рот, смотрели на Шульгана. Тот спешился с Акбузата, положил ладонь на плечо внука.

– Так-так-так, – услышала я ледяной голос позади себя.

Метнулась к Шульгану и Мергену, встала под крыло Акбузата, потому что тон Инфузии ничего хорошего не предвещал. Мое сердце бешено колотилось, Акбузат сердито фыркал, а Шульган и Мер-ген опирались друг на друга и вряд ли могли стать достойными соперниками для Инфузии. Не-ет, тут я одна точно не вывезу.

– Шульган, вы должны… Я привезла вам плод Агаса. Съешьте – и душа к вам вернется! И мы сможем победить!

Но Шульган покачал головой и даже не посмотрел на меня!

– Не за этим я пришел. Я буду жить, но что станет с миром вокруг? Нет, не соглашусь, – пророкотал он.

Глаза у Инфузии стали больше, зрачки были остро-вертикальными, а кожа бирюзового оттенка. Вся ее маленькая фигурка излучала злобу и ярость. Еще бы, она почти получила что хотела. И плевать ей было на природу, на все миры вокруг. Сейчас у нее была лишь одна цель – я.

Шульган пока держался твердо. Что заставило его встать на ноги, мне было не понять, но я прекрасно видела, как бьется жилка на его могучей шее и что руки у него белые-белые, как у мертвеца. Люди вокруг нас замерли. Я слышала голоса:

– Это новое шоу! Я читал в паблике, по «Урал-батыру».

– Шикарные спецэффекты, как они это сделали?

– Пф, и наши научились. Помнишь, когда мелкие были, Копперфильд статую Свободы вообще «украл», а тут просто конь появился.

– Вау! Это еще что!

Я резко обернулась: за нашими спинами снова вспыхнул портал. На площадку вышли Бабай и Аёлка. За нас они сейчас или нет?

Бабай встал слева от меня, Аёлка – за спиной. У каждого в руках были сучковатые палки из Хакаллы.

– Мам, это надо прекращать. Слишком далеко все зашло.

Я слышала голос Бабая, а сама не могла отвести глаз от его очков. По ним ходили блики и сиреневые сполохи. Дужки очков были будто приклеены к коже Бабая сверкающим скотчем. Что будет, если он снимет их?

Толпа вокруг нетерпеливо гудела, вдалеке на сцене надрывался баянист. Колонки плохо передавали звук, фоном шло жужжание. Оно росло, росло, воздух вокруг завибрировал…

С этого момента мое зрение стало туннельным. Я понятия не имею, что это значит, слышала где‐то, но теперь было похоже именно на туннель: я видела только то, что было самым опасным на данный момент. Потеряла контроль над боковым зрением, не видела картинку целиком. Потому что над площадью Салавата Юлаева тяжело поднялись цветочные пчелы! Те самые гигантские клумбы, которые я видела по пути сюда. Но в этот раз я разглядела еще и стальные жала!

Ужас лег на меня как латы, будто железные щиты накрыли мои плечи и спину. А людям хоть бы хны!

– Это тот лазерный проектор, по телику говорили! – Мужской бас был полон восхищения.

– Ух ты, как реалистично! Блин, у меня зарядка почти села! Надо записать!

– И у меня!

– У меня тоже, что за ерунда?

Три, четыре, пять пчел повисли над нами, и только тогда я смогла отвести взгляд, перевела его на Инфузию. Глаза у нее горели, как у кошки в свете фар ночью. А лицо было такое, будто это и не она вовсе, а кто‐то совершенно незнакомый, сумасшедший. Правую руку она держала над собой, пальцы были растопырены, напряжены, и каждое их движение сопровождалось тяжелым гудением. Так это она управляет ожившими пчелами!

Мгновение – и зеленая рука указала на меня, Инфузия завизжала:

– Схватить, схватить, схватить! Мне нужен плод Агаса! Сейчас же!

Медленно соображаешь, когда на это время есть. А когда пять гигантских пчел-убийц направляют на тебя, думать вообще некогда! Я сама не заметила, как оказалась на спине Акбузата, а Шульган и Мер-ген отпрыгнули в сторону, замахали руками. Что за черт? Из пчелоклумб вылетели настоящие пчелы! Один укус – и моим друзьям может грозить гибель. Это заставило их отступить.

Если это сказка, то в битве должны все участвовать, верно? И не под взглядом сотен людей, которые смотрят на тебя как на актрису! Акбузат подогнул ноги, пружинисто оттолкнулся и взлетел.

– А-а-а-а-а!

Мой крик будто разбудил толпу, люди, еще не понимая, что происходит, начали спешно расходиться. Хорошо, что площадь была маленькая, обойдется без давки. Акбузат лавировал в воздухе, пока огромные неповоротливые пчелы неслись на нас, как воздушные танки. Ноги и бедра свело – так крепко я сжимала бока коня, чтобы не упасть. Ветер свистел в ушах, грива Акбузата лезла в глаза, а в висках стучало все громче с каждым перепадом высоты.

Вспышка, вспышка, вспышка. Акбузат начал резко снижаться, чтобы две пчелы врезались друг в друга, и я успела разглядеть, как через портал в Уфу хлынули ожившие дивы! Огромные безобразные головы, глаза навыкате, когтистые пальцы и горбатые спины. Клыков и горящих глаз я не видела с высоты, но хорошо помнила встречу с дивом на их кладбище. Они виноваты в том, что бабушка и дедушка в плену! Это их магия держит все общество «Шкатулка Шульгана» в синем кубе! Как вообще Инфузия заставила их слушаться, что пообещала? Хорошо, что их взгляд больше не смертоносный, иначе мы все превратились бы в статуи! Видимо, она не сумела вернуть их магию в полном объеме, только оживить.

С дивами пришел почти зимний холод, зато обычные пчелы исчезли. Мерген, Шульган, Бабай и Аёлка уверенно встали полукругом напротив полчища дивов.

Акбузат фыркал и ржал, когда пчелоклумбы подбирались слишком быстро, он метался над центром, не зная, куда спрятаться. Даже на подземной парковке нам было не скрыться.

И тут одна пчела замерла в воздухе, вторая полетела неуклюже, криво. Акбузат заржал радостно: Аёлка прыгнула на Инфузию и повалила ее, не давая снова направить руку в небо! Пчелы потеряли управление и хаотично двигались туда-обратно, рискуя пробить стеклянные витрины Конгресс-холла. Бабай, Мерген и Шульган отбивали атаку дивов, теснили их от людей. В руках друзей мелькали те самые палки, которые сейчас снова светились. Но им было не справиться с толпой дивов, «ураловцами» и съехавшей с катушек Инфузией! Вот громадный кулак особенно крупного дива почти опустился на голову Бабая! Но что это? Мелкий див с ярко-рыжей шевелюрой оттолкнул товарища, не дал ему задеть Бабая. Что там происходит вообще?!

И тут пазл в моей голове сложился! Рыжая борода. Взгляд, который нужно прятать под стеклами специальных очков! Неужели… Неужели это отец Бабая?! Вот почему Инфузия смогла подчинить себе магию дивов! Она оживила его, когда сумела достать шкатулку в первый раз! Пока Инфузия рассказывала нам годами о том, какие твари живут в подземном мире, а еще что все беды от чужаков, она выбрала себе чудовище в мужья? Уму непостижимо!

– Прятаться, Гульшат! Время прятаться! Улетаем! – прокричал Акбузат.

– Но они не справятся! – Мерген и Шульган еле отбивались от громадных дивов.

Инфузия давно сбросила с себя Аёлку, та ударилась затылком о бордюр и не двигалась. Вот это настоящая война невестки и свекрови, не то что в ток-шоу показывают… Но что она делает? Инфузия вырывала скамейки с корнем, выдергивала деревья.

– Лети-и-и-и-им! – завизжала я, когда увидела огромного монстра, слепленного из дерева и обломков металла, оказавшихся поблизости машин.

Я пригнулась к шее Акбузата, чтобы быть готовой к тому, что он наберет скорость. А потом…

«Выпусти меня!»

– Что-о? Нет! – Я совсем успела забыть о новой знакомой. – Ты говорила, это убьет меня! Разберись уже, что у этой психованной в голове!

«Выпусти меня! Я не хочу возвращаться! Ее никто, кроме меня, не остановит. И он… Я не могу смотреть на это! Мы успеем! Все будет хорошо!»

Монстр выпрямился во весь рост, замахнулся и едва не сбил нас, как муху. Мы улетим, спрячемся. Будем прятаться. Отомстим за друзей. Сможем.

«Ты знаешь, что нужно сделать».

И, о черт, я знала! И не хотела об этом думать! Почему, почему все самое сложное должна разгребать я!

И с этого мгновения мое сознание будто отделилось. Я наблюдала за происходящим со стороны, уверенно направив Акбузата вниз. Он облетел монстра, гневно дудящего автомобильным клаксоном, и почти упал на пятачок асфальта, на котором сгрудились Шульган, Бабай и Аёлка.

«Где он?!»

Я огляделась. Скатилась со спины Акбузата, не глядя в небо. Наверняка там уже занесена рука монстра, чтобы прихлопнуть меня, как жука. Но не это сейчас было главным.

«Дай мне сказать», – попросила она.

И я закричала на незнакомом языке. Див, который склонился над Мергеном и готовился пробить ему голову тяжелым кулаком, замер. Я даже подумала – он снова окаменел, но нет, див медленно обернулся. Я посмотрела в сторону Инфузии. Гульшат во мне стала маленькой-маленькой, крошечной. Резко захотелось спать, вот бы прилечь прямо тут, под елкой, газон казался таким мягким.

Инфузия подбежала ко мне. Левая рука ее была занесена, и монстр покачивался над нами, готовый прийти в движение от малейшего знака создательницы.

– Она. Не. Хочет. Возвращаться, – сказала я.

– Откуда ты знаешь?! – закричала Инфузия.

– Я привела ее.

И больше я не владела своим телом. Уверенный, высокий женский голос лился из моих уст. Я почти ничего не понимала, это был старинный башкирский язык, только отдельные слова, порой фразы, доходили до моего сознания.

– Мерген – мой сын, – разобрала я слова, что говорила через меня эта женщина.

Я подошла к Мергену, подчиняясь чужой воле, и вытащила на свет медальон с силуэтом шипастого листочка. Такого же, как на татуировке Инфузии. И снова слова обрывками:

– Видишь? Это все, что осталось у него от меня. Я не хочу возвращаться, и ты всегда это знала. Есть правила. Ради любви ко мне ты сделала столько плохого, мама и папа не одобряют, слышишь?

Я видела, как затряслись руки Инфузии. Монстр зашатался, попятился и рухнул в Агидель. Инфузия сгорбилась, закачалась, будто под порывами ветра. Столько лет жить в ненависти и потерять цель жизни в одну секунду – это, должно быть, ужасно. Я слышала, что болезни не побеждают людей, пока у тех есть цель.

– Я знал, что тебе не хватит сил, – проревел рыжий див, вставший за Инфузией, и махнул рукой своим товарищам, призывая их убить нас.

Инфузия подняла взгляд на Бабая, и его очки мгновенно потухли, как отключенная от сети гирлянда. Инфузия сняла заклятие.

– Пригнитесь! – завизжала Аёлка.

Бабай сорвал очки, и под его взглядом дивы начали каменеть. Один за другим, а это значит… Это значит, магия дивов там, в другом мире, вот-вот растает! Бабушка, дедушка и весь их кружок будут свободны!

«Гульшат!»

Мне совсем не хотелось возвращаться в тело. Сознание уплывало в сторону, и мое ощущение себя тоже. Безмятежность, легкость.

Все хорошо, Гульшат, просыпаться нам ни к чему.

Темнота накрыла меня как плюшевый плед.

* * *

Листья лопочут над головой на ветру, будто маленькие флаги. Оглушительно стрекочут кузнечики. Вдалеке кто‐то спорит, и голоса звучат: «бу-бу-бу». Подо мной очень мягкая кровать, тону в ней, как в перине. В голове гулко и пусто и ни одной мысли, кроме тех, что о звуках и ощущениях. Пытаюсь открыть глаза, а они будто вымазаны клеем, хочется снова провалиться в сон. Но что‐то греет мне руки, теплее, жарче, и я нехотя ворочаюсь.

– Трудно дать доспать? – ворчу я.

Раздается тихий смешок. Я привстаю на локтях, щурясь, гляжу на смеющегося. Ой! Сон-обморок слетает с меня мгновенно: рядом стоит Шульган. Он моложе, чем я его запомнила, да что там, он почти юн. Мерген, стоящий рядом, кажется его младшим братом. Вот он выглядит не очень: кожа его бледножелтая, глаза красные. А потом разом я вспоминаю все, что случилось. Оглядываюсь: в траве неподалеку спиной ко мне сидит Инфузия, рядом с ней – худенькая женщина. Черные волосы забраны в хвостик, серебристое платье спускается до колен. Женщина не смотрит на Инфузию, ее взгляд прикован к Мергену. Он обращается ко мне:

– Я не могу. Не могу уговорить их остаться. Даже его.

И тут я понимаю, что мы все находимся в роще неподалеку от моей деревни. Трава тут сухая и желтая, листья на деревьях пожухли, поэтому они шуршат и хлопают на ветру.

– А где? – Я окончательно прихожу в себя.

И понимаю, что руки мне греет Утрух, он ярко-красный, глаза его блестят. А подо мной не что иное, как крыло Акбузата. Сам он лежит рядом и косится на меня малиновым глазом. Вижу поверженный Агас, его кора почти потеряла цвет. Хлопаю себя по груди и выдыхаю: мешочек на месте.

– Бабай и Аёлка остались в Уфе. Разгребают. Там такой кипиш у «ураловцев» теперь. Раньше проще было, говорят, сейчас же у вас Интернет, новости с бешеной скоростью распространяются, – объяснил Мерген, – но площадь и памятник придется закрыть на реставрацию надолго. – Он поворачивается к деду: – Подумай еще раз. Пожалуйста.

Шульган качает головой. В его светло-зеленых глазах прыгают искры. А еще… Да, вот что изменилось: зрачок у Шульгана стал круглым, а не вертикальным, как раньше!

– А где… бабочка? – решаюсь спросить я.

Мерген тычет пальцем Шульгана в плечо, и палец его проваливается.

– Вот она. Он, точнее. Он отказался вернуться в тело. Я его вообще только тут увидел. Мёр… Кхм, тех, кто ушел, только здесь можно увидеть, возле границы, а она все еще приоткрыта. Но у дедушки есть возможность остаться!

– Я пришел, только чтобы убедиться, что ты в порядке, – мягко прерывает его Шульган. – Ты зря пытался забрать на себя мое проклятье. Мне не помог и сам чуть не погиб. Я хотел воссоединиться с семьей, но моя душа была заперта в шкатулке моим же заклятьем, ото сна ее пробудил демон. И едва не убил.

Да уж, объяснять, что тогда произошло, мне не нужно! Я медленно встаю, тело слушается слабо. Шульган кладет руку на плечо Мергена:

– Я бы пришел все равно. Тоже мне, придумал, спасать меня. Ты важнее меня в тысячу раз. А я… Ты же знаешь, как давно я их не видел!

Шульган замирает, глядя куда‐то вдаль. Женщина, сидящая рядом с Инфузией, встает, подходит ко мне:

– Спасибо, милая. Увидеть его – самое большое счастье.

Я вижу, что глаза у нее продолговатые, а нос совсем как у Мергена. Сестра Инфузии подходит к сыну и крепко его обнимает. Ее руки почти не проваливаются в его, она дрожит, но пытается сохранить плотность.

– Мама, – говорит Мерген, и голос его обрывается.

Он прячет лицо в ее волосах. Инфузия подходит к Мергену и кладет ладони на его спину. Он вздрагивает, хочет отстраниться, но мама не позволяет.

– Все, что осталось. Вся сила, – шепотом говорит Инфузия, пока Мерген вздрагивает, как от тока, раз за разом.

Лицо его розовеет, потом становится мятного оттенка. Дыхание выравнивается, плечи расправляются.

– Спасибо, – говорит сестра Инфузии и гладит ее по щеке.

Акбузат вскрикивает резко, как жеребенок. Вскакивает на ноги, смотрит туда же, куда Шульган. Из-за деревьев выходит высокий, плечистый мужчина. Красивый и статный и очень похожий на Шульгана, только волосы у него черные и глаза тоже. Вокруг мужчины ореол сиреневого света.

– Позаботься о нем, пожалуйста, – просит мама Мергена Инфузию и идет к незнакомцу.

Сердце бьется в груди бешено, пропуская удары: видеть того, о ком слышала столько легенд. Это?..

– Пойдем, брат, – говорит пришедший Шульгану и протягивает руку.

Шульган идет, но его брат Урал поворачивается к Акбузату. Тот подходит незаметно и робко встает у плеча любимого друга. Урал прижимается носом к морде Акбузата и застывает. Акбузат ржет тонко, будто плачет. А я не будто, слезы текут по щекам, как у актеров турецких сериалов, я пытаюсь запомнить каждое мгновение.

– Спасибо, – обращается ко мне Шульган. И взгляд Урала на секунду с интересом задерживается на мне.

Мерген тоже плачет, пока мама гладит его по лицу и стирает слезы призрачными пальцами.

– Всегда, всегда рядом, – слышу я.

А еще «самый лучший», «люблю больше всего во всех мирах». Когда гости третьего мира уходят, забрав с собой Шульгана, я подхожу к Агасу и раскапываю у его корней ямку. Достаю мешочек, с трудом его развязываю. Кладу плод в землю, присыпаю сверху.

– Чем бы полить? – поворачиваюсь я к Мергену.

– Ничего не нужно, – шепотом говорит Инфузия.

А я смотрю на нее и понимаю, что не злюсь. После того, что сейчас было, злости в душе не осталось места. Это потом я снова стану обычной, буду уставать на уроках, жаловаться на Лену, пропускать домашние задания, чтобы почитать новое фэнтези. Но пока это все так далеко. И еще столько важных дел предстоит.

Мое внимание привлекает хруст. Это росток! Из земли пробивается зеленый клювик, как у гиацинта. Он растет, крупнеет.

– Отойди! – Мерген нервно тянет меня за плечо.

Мы все: я, Мерген, Инфузия и Акбузат – спешно отходим в сторону. Утрух наблюдает за Агасом, покачиваясь в воздухе в отдалении.

Шорох, стук, скрип, потом грохот – ва-а-у! Агас вырывается из земли еще выше, еще сильнее, чем был! Его крона распахивается как шатер, ярко-зеленая, шелковистая, и листья снова лопочут на отсутствующем ветру. Видимо, он дует там, в Канзафере. Интересно, Агас вырос и в подземном мире прямо сейчас?

Потихоньку картинка вокруг набирает цвет. Трава зеленеет, деревья выпрямляются, робко вскрикивает птица, ей отвечает другая. Небо из бледно-голубого становится васильковым.

Я подхожу к крылатому коню:

– А сейчас за бабушкой и дедушкой, Акбузат!

Теперь, когда природа восстановлена, порталы возвращаются. Акбузат велит мне держаться крепче, а сам направляется к ближайшему озеру. Я сжимаюсь, едва не падая со спины коня, пока мы летим прямо в водную гладь. Но мгновение спустя уже выныриваем с другой стороны. Я узнаю сверкающее облаками небо и далеко внизу – синий куб. Дивов нет. И людей тоже! Мы находим их в экопоселении, вся «Шкатулка Шульгана» там. Бегу к дедушке, спотыкаюсь, почти падаю, а он подхватывает меня. Обнимает. Отпустив, показывает за спину, там толпа бабушек изучает местную клумбу.

Несколько минут и…

Я вижу маленькую фигуру в ситцевом платье и вязаном жилете. Черный с легкой сединой пучок развалился, и коса змеится по спине. Я иду быстробыстро, беру бабушку за руки. Они у нас одинаковые, будто руки одного человека. Каре-зеленые глаза лучатся теплом. И у меня в душе будто тесемка лопается, слезы обжигают щеки. Перед глазами все плывет, я, не глядя, крепко обнимаю бабушку и слышу:

– Афарин, кызым! Молодец, внучка!