Голова раскалывалась на части, каждая из которых пульсировала собственным, несинхронным ритмом. Во рту был стойкий привкус пепла, дешевой самокрутки, которую мне кто-то впихнул под утро, и того ликера, который Артуро величественно именовал «слезами ангела». Ангел, судя по всему, рыдал от глубочайшего похмелья после этой бадяги.

Я лежала на полу. Не на кровати, а именно на полу своей однокомнатной квартиры-студии, лицом в плюшевый коврик, изображавший морду смайлика. Как я здесь оказалась — было загадкой. Последнее вменяемое воспоминание: такси, бормотание водителя о погоде, бесконечные попытки вставить ключ в замочную скважину. Видимо, дойти до кровати я не осилила. Платье с открытой спиной было скомкано где-то в углу, чулки висели на торшере, как печальная вуаль.

Солнце, беспощадное и ясное, резало глаза даже сквозь сомкнутые веки. Где-то за окном беззаботно щебетали птицы. Предатели. Я застонала и попыталась вползти в тень, под свою же кровать. Тело не слушалось, отвечая прострелами в висках и тошнотворным вздыбливанием желудка. Мне нужно было что-то сделать. Какое-то базовое, человеческое действие, чтобы доказать себе, что я еще жива и не превратилась в высохший лишайник на полу.

— Вода, — хрипло прошептала я. — Потом кофе. Потом… может, тост. Или смерть.

С титаническим усилием я оторвалась от коврика-смайлика, который теперь смотрел на меня с немым укором, и поползла на кухню. Первым делом я открыла холодильник, надеясь на чудо. Чуда не случилось. Перед глазами предстали: полбанки соленых огурцов, бутылка кетчупа, забытый ломтик сыра в полиэтилене, похожий на кусок парафина, и яйцо. Одно-единственное яйцо, лежавшее в лотке, как последний выживший в апокалипсисе.

Я взяла яйцо. Оно было холодным и обнадеживающе твердым. Может, съесть его сырым? Как в фильмах про спортсменов. Но мысль о скользком, холодном желтке, сочащемся в горло, заставила меня содрогнуться. Я положила яйцо обратно и закрыла дверцу. Холодильник обиженно урчал в дуэте с моим желудком. Завтрак не задался.

Переключившись на автопилот, я направилась к кофемашине — подарку мамы на новоселье («Чтобы ты хоть немного походила на цивилизазованного человека, Лея») — и, проклиная все на свете, начала тыкать на кнопки. Аппарат заурчал, обещая скорое спасение. Пока он готовил эликсир жизни, я уперлась лбом в прохладную дверцу холодильника. На ней магнитиками был прилеплен список дел, на который я подсознательно не глядела с прошлого месяца. «Купить продукты», «постирать», «начать проект по свету (СРОЧНО)». Последний пункт был обведен красным и украшен нарисованным от руки черепом. Ирония судьбы теперь казалась особенно едкой.

Кофе был готов. Я сделала первый, обжигающий глоток. Горечь ударила в нёбо, но постепенно начала прогонять туман из головы. Я стояла, прислонившись к столешнице, в своей мятой пижаме с единорогами (переодеться перед падением на пол я все же соизволила), с волосами, напоминавшими гнездо крупной и неопрятной птицы, и чувствовала себя последним ошметком цивилизации. Нужно было найти хлеб. Я начала открывать шкафчики. В первом — чашки. Во втором — пачка гречки, купленная в прошлом году в порыве здорового образа жизни. В третьем… хлеба не было. Крошки были. Хлеба — нет.

Я вздохнула и прислонилась к стене. Мир был жесток и безхлебен.

Именно в этот момент, когда я, наконец, начала приходить в подобие сознания и осознала весь ужас своего пищевого положения, в дверь постучали.

Стук был негромким, но настойчивым. И очень четким. Не так, как стучат курьеры или соседи — те обычно долбят кулаком, не стесняясь. Этот стук был… почти вежливым. И от того еще более подозрительным.

Я замерла с кружкой у рта. Кто, черт возьми, в одиннадцать утра в субботу? Софи? Нет, Софи обычно врывалась, предварительно отправив двадцать сообщений. Мама? О, нет, только не это. У меня сжалось все внутри. Мама звонила вчера вечером, я не взяла трубку. Она могла нагрянуть с инспекцией. Мысль о том, что она увидит меня в таком виде, среди этого хаоса, с похмельем, написанным на лице крупными буквами, заставила сердце бешено заколотиться.

Стук повторился. Три аккуратных удара.

— Лея Матье? — донесся из-за двери голос. Мужской. Незнакомый. Низкий, но без грубости. И с какой-то странной, почти театральной интонацией.

Не мама. Слава всем богам. Но кто тогда? Адреналин, вспрыснутый в кровь, на секунду перебил похмелье. Кто это? Тот псих, который в прошлом месяце оставлял мне записки? В записках было написано «Вы прекрасны» и нарисованы сердечки. Я тогда списала на одинокого пенсионера с этажа выше. А что, если ошиблась?

Страх, холодный и липкий, пополз по спине. Я осторожно, стараясь не скрипеть полом, подкралась к двери и прильнула к глазку.

В искажающей линзе глазка я увидела мужчину. Молодого. Очень… аккуратного. Он был одет в темно-серое пальто идеального покроя, под ним — светлая рубашка и темные брюки. Волосы черные, средней длины и безупречно подстрижены. В руках он держал кожаную папку-портфель. Он выглядел как… как банковский клерк высшего звена. Или агент по продаже очень дорогих часов. Или… маньяк-педант, который перед убийством приводит себя в безупречный вид.

— Лея Матье? — повторил он, слегка наклонившись к двери, и в его голосе послышалась неуверенность.

Я молчала, затаив дыхание, пальцы судорожно сжимали ручку кружки. Может, он ошибся дверью? Может, это к соседям, к той строгой старушке, которая выращивала кактусы и подозревала всех в шпионаже? Может, в нашем подъезде есть другая Лея Матье? Я молилась, чтобы он ошибся. Но он не уходил. Он выпрямился, сделал едва заметное движение плечами, как будто расправляя невидимые крылья, и его лицо приняло выражение томной, загадочной уверенности. Это было так неестественно, так похоже на плохого актера в мыльной опере, что у меня ёкнуло внутри. Не страх уже, а скорее недоумение. Что за черт?

И тут он начал. Голос его стал на полтона ниже, бархатистым, нарочито медленным.

— Я чувствовал… твой зов. Твоё отчаяние, витающее в ночном воздухе, как аромат редкого, увядающего цветка. Оно привело меня к тебе.

Я отшатнулась от глазка, чуть не расплескав кофе. Что, простите? Мой мозг, и так едва функционирующий, попытался обработать эту информацию. «Зов»? «Увядающий цветок»? Это что, подкат времён Шекспира? Или я все еще сплю на полу и мне это снится? Или… или я окончательно спятила? Похмелье, стресс от отчисления — могло же сдвинуть крышу? Я снова прильнула к глазку, уже с долей болезненного любопытства.

Он стоял там, в своей безупречной одежде, с папкой, и пытался сделать «томный» взгляд. Получалось сомнительно. Будто он едва держался, чтоб не уснуть.

— Я пришел, чтобы предложить тебе… сделку, — продолжил он тем же вымученным шепотом. — Сделку, которая изменит твою судьбу. Ты получишь все, о чем мечтаешь. А мне… мне будет достаточно лишь капли твоего… внимания.

В голове что-то щелкнуло. Вчерашняя ночь. Переулок. Мои крики в пустоту о «сделке с дьяволом». О, Боже. Это Софи. Это чудовищный, бессердечный, гениальный розыгрыш Софи. Она где-то тут, прячется за углом, и записывает все на телефон. Она наняла какого-то актера из дешевого театрального кружка, чтобы он пришел и отыграл эту нелепую сцену. Я чуть не рассмеялась, но смех застрял в горле комом ярости. Как она могла? После всего? Использовать мою проблему для розыгрыша? Испытание моей психики на прочность?

Гнев — прекрасное средство от похмелья и страха. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, придавая мне сил. Я рванула цепочку, повернула ключ и резко, с силой, распахнула дверь.

Он стоял в полуметре от порога. Вживую он выглядел еще более нелепо. Слишком идеально, слишком «с иголочки». И молод. Лет двадцати пяти, не больше. И на его лице, когда он увидел меня, мелькнула паника. Быстрая, как вспышка, но я ее уловила. Актер явно переигрывал или нервничал.

— Что это за цирк? — просипела я, держа кружку с кофе, как оружие. — Где Софи? Она тебе заплатила? Скажи ей, что шутка не удалась. Что она — последняя сволочь. И что можешь убираться к черту, пока я не вызвала полицию.

Его глаза, темные и странно блестящие, расширились. Он явно не ожидал такой реакции. Он замер, его губы на секунду потеряли томную изогнутость. Но потом, с видимым усилием, он снова напустил на себя маску уверенности. Он сделал шаг вперед, пытаясь сократить дистанцию.

— Я… я не знаю никакой Софи, — сказал он, и его голос снова попытался стать бархатным, но дал трещину. — Я пришел по зову твоего сердца. По-твоему… отчаянному желанию получить помощь.

Еще шаг. Слишком театральный. Он был уже слишком близко. Мой инстинкт самосохранения, приглушенный гневом, снова зашевелился. Незнакомец. Странный. Настойчивый. Я инстинктивно отпрянула назад, в прихожую.

— Твои глаза… — он заглянул мне в лицо, и его собственный взгляд застрял где-то на уровне моего носа, будто он не решался смотреть прямо. — Они… красные… — он запнулся, ища слово, явно сверяясь с каким-то внутренним списком. — …прекрасные? Как... как звёзды. — Он запнулся. — Которые падают. То есть, которые просто звезды. Ну, яркие.

Звезды? Падают? Что за…?

У меня сдали нервы. Это уже не было смешно. Это было жутко и раздражающе.

— Все, заканчивай, — резко сказала я и начала захлопывать дверь. — До свидания.

В тот момент, когда дверь уже начала движение, он, видимо, решив, что нельзя терять контакт, резко шагнул вперед и попытался подставить ногу, чтобы дверь не закрылась. Деревянный край с размаху пришелся по его дорогому кожаному ботинку.

Бам!

Раздался глухой, сочный удар. Он ахнул не от томности, а от настоящей боли и инстинктивно одернул ногу назад. В тот же миг он сделал резкое, паническое движение рукой, пытаясь удержать равновесие или, может, остановить дверь. Его пальцы пролетели мимо края двери и со всего размаху врезались в деревянный косяк.

Бам-с! — уже второй звук, более высокий.

Я от неожиданности вздрогнула сама, и горячий кофе из кружки выплеснулся мне на пижаму.

— Черт! — вырвалось у меня, пока я ощущала жгучий влажный след на груди.

Передо мной разворачивалась сюрреалистическая картина. Незнакомец стоял, поджав ушибленную ногу, и зажал другой рукой свою правую, которой только что впечатался в косяк. На его безупречном лице гримаса томности сменилась чистейшим, неподдельным страданием и полной растерянностью. Он напоминал изящную механическую куклу, у которой внезапно сломались все важные шестеренки.

— Ай! Ой! Человека подери! — вырвалось у него, и это были первые по-настоящему естественные, живые слова, которые я от него услышала. Не бархатный шепот, а высокий, сдавленный визг от боли и досады. С сомнительным выражением «Человека подери», но да ладно.

Мой гнев вдруг улетучился. Осталась только оторопь и какое-то нездоровое любопытство. Какой же он ужасный актер! Или… или он не актер? Может, он просто сумасшедший? Тихий, опрятный, но совершенно невменяемый парень в дорогом костюме, который бродит по утрам и говорит женщинам про цветы и что-то там про звезды? Мысль о том, что я захлопнула дверь перед психически нездоровым человеком, вызвала у меня легкую тошноту. Но и впускать его я не собиралась.

— Послушайте, — начала я, уже почти жалея этого неудачливого странного типа. Голос у меня дрожал. — Просто… просто уходите, хорошо? Пожалуйста. У меня проблемы. Я не… я не в состоянии.

Но он, кажется, не слышал. Его напускная уверенность, и так висевшая на волоске, окончательно рухнула под грузом боли в ноге, в руке, смущения и, как мне теперь казалось, настоящего страха — не передо мной, а перед чем-то большим.

В этот момент что-то случилось. Прямо у него за спиной. Воздух как будто задрожал, заколебался, как воздух над раскаленным асфальтом. И на уровне его поясницы, прямо над линией идеально сидящих брюк, на секунду материализовалось… нечто. Длинное, тонкое, гибкое, заостренное на кончике. Оно было темно-серого, почти черного цвета, с едва заметным переливом, как у мокрого гранита. Оно дернулось, судорожно поджалось к его ноге, прижалось к ней, будто пытаясь спрятаться, и тут же исчезло, растаяло, как мираж.

Я моргнула. Раз. Два. Похмельные галлюцинации. Это точно они. От ликера «слезы ангела» не только голова болит, но и хвосты всякие мерещатся. Или у меня, помимо всего прочего, началась белая горячка? Я протерла глаза тыльной стороной свободной руки, чувствуя, как страх возвращается, но теперь это был другой страх — страх за собственное здоровье.

Передо мной стоял уже совсем другой человек. Вернее, тот же самый, но с него как будто стерли всю глупую театральность и напускную взрослость. Он был бледен, его темные глаза смотрели на меня с таким неподдельным, детским ужасом и мольбой, что мне стало не по себе. Он нервно облизнул губы.

— Подождите! — выпалил он, и его голос теперь был просто молодой, испуганный и очень-очень неуверенный. — Пожалуйста, не закрывайте! Я… я не умею это делать! Совсем!

Он попытался жестом что-то объяснить, и из его рук выскользнула кожаная папка. Она упала на пол у моего порога с глухим шлепком, и из нее высыпалась стопка бумаг, исписанных мелким, бисерным почерком и украшенных какими-то странными, витиеватыми печатями. Некоторые листы были формата А4, другие — похожи на бланки.

— О нет! — простонал он, и в его голосе прозвучала такая искренняя, почти паническая досада, что она перебила мой собственный страх. Он, забыв про боль в ноге и руке, бросился на колени, начав судорожно собирать бумаги. Его движения были лихорадочными, он ронял их снова, пытался сложить в правильном порядке, бормоча что-то себе под нос. И тогда, в момент этого полного, абсолютного срыва, когда он наклонился, отвернувшись от меня, «это» появилось снова.

Хвост. Это был точно хвост. Такой же, как мелькнувший миг назад. Он вырос у него от копчика, длинный, изящный, сужающийся к кончику, и сейчас он был поджат между ног, дрожал, как осиновый лист, и обвивался вокруг его собственной икры, будто пытаясь спрятаться или найти опору. Он был абсолютно материален. Я видела каждую чешуйку, каждый мускул под гладкой, переливающейся кожей. Это не было галлюцинацией. Никакое похмелье не могло создать такую детализацию. И никакой актер-розыгрышник не смог бы встроить такой реалистичный аниматроник, да еще и управлять им с таким выразительным дрожанием.

Я застыла, парализованная. Кружка с оставшимся кофе замерла в моей руке. Все мысли о похмелье, о Софи, о розыгрыше, о сумасшедшем испарились. Остался только чистый, первобытный шок, переходящий в оцепенение. Это… это что-то другое. Что-то из области «Нельзя просто так поверить в это. Этого не может быть».

Парень, собрав бумаги и зажав их в смятую кучу у груди, медленно поднял голову и посмотрел на меня. Он увидел мой взгляд, застывший у него за спиной, на том месте, где сейчас вился его хвост, и его лицо исказилось такой мукой и стыдом, что я инстинктивно отступила на шаг внутрь квартиры.

— Вы… вы видите? — прошептал он.

Я не смогла ответить. Только кивнула, едва заметно, не в силах оторвать от него взгляд.

Он закрыл глаза, будто молясь о том, чтобы земля разверзлась и поглотила его прямо здесь, на моем пороге, вместе с папкой и хвостом. Когда он открыл их снова, в них была только покорная, бездонная робость и усталость.

— Я… я не хотел… он вылезает, когда я волнуюсь, или когда… когда мало энергии, — бормотал он, не поднимаясь с колен. Его хвост, словно почувствовав, что его «раскрыли», перестал так сильно дрожать, но и не исчез. — Я не умею так, как нормальные инкубы. Я не могу говорить эти… эти глупости про цветы и судьбы. Я все зазубрил, а потом… забыл. Мне просто нужно… помочь вам. По-настоящему помочь. И… и чтобы вы… иногда… ну, если можно… обнимали меня. Или… или просто были рядом. Пожалуйста.

Последнее слово парень произнес так тихо, так потерянно, что оно прозвучало не как просьба или предложение, а как мольба о пощаде, как признание в полном поражении.

Я стояла, опершись о косяк, и чувствовала, как реальность медленно, со скрипом, сдвигается на новые, абсолютно немыслимые рельсы. Передо мной на коленях в моем же коридоре сидел… кто? Что? Парень с хвостом. Который только что пытался изображать Казанову, а теперь выглядел как щенок и который просил не еды, а… тепла. Обнимашек.

Розыгрыш отпал окончательно. Этот стыд, этот страх… его нельзя было сыграть. Они были настоящие, до мурашек.

Инстинкт все еще кричал «захлопни дверь, позвони в полицию, в психушку, куда угодно». Но другой, более тихий голос — тот самый, что вчера орал о помощи в переулке — шептал: «А что, если он правда может тебе помочь? Он точно не человек. У него хвост, черт возьми»

Страх боролся с диким, сюрреалистическим любопытством. И любопытство начинало потихоньку побеждать.

— Кто вы? — наконец выдавила я. Голос звучал чужим, хриплым. — И что это… это у вас сзади?

Он потупил взгляд, сжав папку так, что бумаги смялись еще сильнее.

— Меня зовут Риэль, — сказал он. — А это… это часть меня. Как… как рука или нога. Только… неудобная. И заметная в самые неподходящие моменты. И я… я должен был помочь вам. По контракту. Я думал, я смогу все сделать правильно…, но не смог. Я все испортил с самого начала.

Он сказал это с такой искренней досадой на себя, что у меня вырвался короткий, нервный смешок. Он посмотрел на меня с надеждой, смешанной со страхом.

Он выглядел настолько жалко и при этом так… неопасно, что мой страх начал потихоньку отступать, уступая место странному чувству. Не доверия, нет. Но хотя бы желания разобраться в этом безумии.

— Какой контракт? О чем вы? — спросила я, чувствуя, как голова снова начинает раскалываться, но теперь уже от информационной перегрузки. — И встаньте, ради Бога. Вы на коленях в коридоре. Это… это сюрреализм какой-то.

Он послушно, хотя и неуклюже (видимо, нога все еще болела), поднялся. Хвост послушно последовал за ним, теперь он висел вдоль ноги, почти незаметный, если не знать, куда смотреть, лишь кончик слегка подрагивал от напряжения. Я отвела глаза и мысленно засмеялась над тем, как это прозвучало в моей голове. Ну надо же было так сформулировать.

— Контракт, — сказал он, нервно поправив папку. — Тот, что вы… запросили. Вчера. Ночью. В переулке. Я… зарегистрировал его. В Гильдии.

В моей голове что-то громко щелкнуло. «Я готова на всё! На сделку с дьяволом!»

— Вы… вы дьявол? — прошептала я, и голос мой снова стал писклявым от изумления.

Он вздрогнул, как от оскорбления, и даже хвост дернулся.

— Нет! То есть… не совсем. Я инкуб. Ну, типа. Только… — он снова посмотрел в пол, — не очень успешный. И не надо говорить «дьявол». Это грубо и неточно. Мы… мы гильдию свою имеем, правила, этикет. Только я с этикетом, как видите, не очень… Простите... Я очень нервничаю.

Инкуб. Слово повисло в воздухе. Инкубы — это же из средневековых трактатов, соблазнители из сна, воплощения похоти. Не… не вот это. Не этот нервный, пугливый, неуклюжий парень в дорогом пальто, который только что едва не самоуничтожился о дверь.

У меня закружилась голова. Я отступила назад, в квартиру, чувствуя, что сейчас или сяду, или упаду.

— Мне… мне нужно присесть, — пробормотала я. — И вы… вы проходите.

Риэль (если это действительно его имя) кивнул с таким рвением, что чуть не уронил папку снова. Он сделал осторожный шаг внутрь, и его хвост на секунду зацепился за дверной косяк. Он тихо ахнул, отцепил его и быстро прошел в комнату, оглядываясь по сторонам с видом человека, впервые попавшего в музей современного искусства после погрома.

Я опустилась на стул у кухонного стола, поставила кружку и уронила голову на руки. Это был сон. Настоящий, похмельный, сумасшедший сон. Сейчас я проснусь на полу, рядом с ковриком-смайликом, и все будет как всегда: больная голова, чувство вины, письмо декана, пустой холодильник. Никаких инкубов с хвостами, просящих обнимашек.

Я подняла голову. Он стоял посередине моей студии, не зная, куда деться. Его хвост медленно вился, как хвост нервной кошки. Он был реален. Осязаем. Я могла разглядеть теперь, как свет от окна падает на чешуйки, создавая мягкие блики. Это не снилось.

— Докажите, — хрипло сказала я, уже почти без надежды. — Докажите, что это не галлюцинация. Что вы… что это все не бред. Что я не сошла с ума.

Он кивнул, словно ждал этого. Осторожно положив папку на стол, он подошел ко мне поближе. Потом, сделав глубокий вдох, он сосредоточенно нахмурился и щёлкнул пальцами.

Ничего не произошло.

— Простите, — пробормотал он, краснея. — Я волнуюсь. Это вообще простое заклинание, но когда нервничаю... Ещё раз.

Он щёлкнул снова — и между его пальцев проскочила крошечная искра. Маленькая, бледно-голубая, она на секунду вспыхнула и погасла, оставив после себя лёгкий запах озона.

— Вот же, — выдохнул он. — Почти получилось.

— Это было... — начала я.

— Подождите, — перебил он. — Я могу лучше. Просто нужно успокоиться.

Он закрыл глаза, глубоко вздохнул. Раз. Другой. Потом щёлкнул в третий раз.

Искра вспыхнула ярче. Она не погасла, а повисла в воздухе прямо над его ладонью — маленький голубоватый огонёк, похожий на светлячка. Он пульсировал, переливался, отбрасывая на его лицо мягкий, чуть дрожащий свет.

— Ого, — выдохнула я.

— Получилось, — сказал он с таким счастьем, будто только что сотворил настоящее чудо. — Хотите потрогать?

— Оно не обожжёт?

— Нет, это просто свет. Тёплый, но не горячий.

Я медленно протянула палец. Огонёк качнулся ко мне, как любопытный котёнок, и легонько ткнулся в кожу. Тёплый. Мягкий. Живой.

— Это... не галлюцинация, — прошептала я.

— Нет, — сказал он, и огонёк над его ладонью радостно подпрыгнул. — Совсем нет.

Я отдёрнула руку, но ощущение тепла осталось на кончике пальца. Оно было реальным. Абсолютно, неоспоримо, физически реальным.

Я снова посмотрела на парня. На его испуганное, ожидающее лицо. На его безупречный, но теперь как-то по-дурацки сидящий на нем костюм. На папку с печатями. На след от пролитого кофе на моей пижаме.

— Ладно, — выдохнула я, чувствуя, как последние остатки привычного мира рушатся с тихим звоном. — Ладно, Риэль. Садитесь. И… расскажите все. С самого начала. И что, черт возьми, значит этот ваш… «контракт», и почему он включает в себя обнимашки, а не… ну, вы понимаете, всё то, чем инкубы по легендам занимаются.