Я проснулась от того, что его не было рядом. На секунду охватила паника — а вдруг он снова сбежал? Но потом я услышала звуки с кухни: шипение масла, стук ножа.

Накинув его футболку, которая пахла им и висела на стуле, я вышла из комнаты.

Иван стоял у плиты, готовя яичницу. Спина его была напряжена, движения — резкими, почти механическими. Он услышал мои шаги, обернулся. На его лице было выражение крайней концентрации, как у сапера, разминирующего бомбу.

— Доброе утро, — сказала я, подходя ближе.

— Утро, — буркнул он, снова уставившись на сковороду. — Кофе будет готов через минуту.

Я подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. Он вздрогнул, замер.

— Все в порядке? — спросила я.

— Да, — ответил он слишком быстро. — Почему не должно быть?

— Не знаю. Ты какой-то… напряженный.

Он выдохнул, выключил плиту и осторожно развернулся в моих объятиях, чтобы посмотреть на меня. Его лицо было серьезным.

— Я не знаю, как это… утро. Что нужно делать. Говорить.

Я рассмеялась. Искренне, от души.

— Иван, ты что, впервые просыпаешься с женщиной?

Он покраснел. Не только уши, а вся шея.

— Нет, — пробормотал он. — Но последнее время… да. И никогда не было так… важно.

От этих слов у меня внутри все перевернулось. «Важно». Для него это было все. Признание в любви, клятва верности, поэма — все в одном слове.

— Тогда давай просто будем делать, как чувствуем, — предложила я, вставая на цыпочки, чтобы поцеловать его в уголок губ. — Ты готовишь завтрак. Я буду тебе мешать. Потом вместе выпьем кофе. И посмотрим, что будет дальше.

Он смотрел на меня, и постепенно напряжение спадало с его лица. Появилась тень улыбки.

— Мешать ты умеешь отлично, — заметил он, но в голосе не было раздражения, только тепло.

— Это моя суперсила.

Мы позавтракали. Он молчал, но это было комфортное молчание. Он налил мне кофе, положил на тарелку лишний кусок хлеба, украдкой касался моей руки, когда передавал соль.

Потом мы мыли посуду. Он — мылил, я — споласкивала. И снова стояли плечом к плечу.

— Тимка вернется в три, — сказал он, вытирая руки. — Галина Петровна везет его на мультики.

— А до трех? — спросила я, поворачиваясь к нему и облокачиваясь о столешницу.

Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, что горел прошлой ночью.

— До трех, — медленно сказал он, делая шаг ко мне, — я хочу запомнить каждую секунду. Чтобы, когда ты уйдешь… у меня было что вспоминать.

Он сказал это так, будто был уверен, что я уйду. Как будто счастье не могло длиться долго в его жизни.

Я потянула его за футболку к себе.

— Я никуда не уйду, — прошептала я ему в губы. — По крайней мере, сегодня.

И мы снова потеряли счет времени. На кухне, потом в душе, потом снова в постели. Он был ненасытным и невероятно нежным одновременно. Как будто хотел впитать меня в себя, стать частью меня, пока была возможность.

Когда пробило два, мы наконец выдохнули. Лежали, заплетенные воедино, и слушали, как за окном воет февральский ветер.

— Алиса, — сказал он, глядя в потолок.

— Мм?

— Спасибо. За… за то, что не испугалась. Меня.

Я перевернулась на бок, чтобы видеть его лицо.

— Меня тоже нужно благодарить? За то, что не испугалась тебя?

Он повернул голову, и в его глазах была тень той старой боли.

— Да. Потому что я… я знаю, какой я. Грубый. Неудобный. Со своим багажом.

— У всех есть багаж, Иван. Просто у кого-то он в красивом чемодане, а у кого-то — в рваном мешке. Но внутри — одно и то же. Боль. Страх. Ошибки. — Я провела пальцем по его скуле. — Мне твой рваный мешок нравится больше. Он честный.

Он схватил мою руку и прижал к своим губам. Закрыл глаза.

— Не отпускай, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала. — Пожалуйста.

Это была его самая большая просьба. Самое страшное признание. Не «люблю». Не «будь моей». «Не отпускай».

Я прижалась к нему, обняла так крепко, как только могла.

— Не отпущу, — пообещала я. И в тот момент поняла, что готова бороться за этого человека. За его тихое счастье. За наше будущее, которое только-только, робко и неуверенно, начинало прорастать сквозь толщу льда.