Приглашение пришло через два дня. Не на ужин в ресторан. Даже не в кафе.

Иван (19:00): «Тима у Галины Петровны до завтра. Я готовлю ужин. Если хочешь — приходи. Если нет — я пойму.»

Это было даже не приглашение. Это была констатация факта с вариантами. Типично для него.

Я (19:02): «Что готовишь?»

Он (19:03): «Мясо. Картошку. Салат. Не умею сложное.»

Я (19:04): «Люблю мясо и картошку. Во сколько?»

Он (19:05): «В восемь. Адрес сброшу.»

Его квартира в этот раз казалась не такой строгой. Может, потому что на кухне стоял запах жареного лука и мяса, густой, домашний, какой бывает только в детстве у бабушки. А на столе — простом деревянном, без скатерти — стояла тарелка с салатом, два бокала и бутылка недорогого красного. И свеча. Одна. В простом железном подсвечнике. Ее пламя дрожало от сквозняка, отбрасывая пляшущие тени на его лицо.

— Привет, — сказал он, открывая дверь.

Он был в темной футболке, которая обтягивала широкие плечи и грудь, и джинсах, босиком. Волосы еще влажные после душа — несколько темных прядей прилипли ко лбу. Выглядел… домашним. Уязвимым. Не тем каменным Иваном из раздевалки, а просто мужчиной, который нервничал перед свиданием.

— Привет, — вошла я, снимая куртку.

Он взял ее — осторожно, будто она была хрупкой — и повесил на крючок. Потом замер на секунду, разглядывая меня. В его взгляде не было оценивающего скольжения, которое я привыкла ловить на себе от других мужчин. Он просто смотрел. Как на что-то долгожданное.

— Ты красивая, — сказал он, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. — Проходи.

Ужин действительно был простым: стейки — прожаренные ровно так, как я люблю, с розовой серединкой, запеченная картошка с розмарином, греческий салат с крупными кусками брынзы. Но сделанным с душой. И, к моему удивлению, очень вкусным.

— Где научился? — спросила я, отрезая кусочек мяса. Сок выступил на тарелке, и я макнула туда кусочек хлеба.

— Армия, — коротко ответил он, глядя не на меня, а на свою тарелку. — Там либо учишься, либо голодаешь. Потом… сам. Когда родителей не стало, нужно было Сережу кормить.

Он говорил о болезненных вещах так просто, как будто рассказывал о погоде. Без жалости к себе. Просто факты. Но я заметила, как напряглись его пальцы, сжимающие вилку. Как дернулась мышца на скуле.

Я протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Он вздрогнул — легкое, почти неуловимое движение — но не убрал руку. Наоборот, медленно перевернул ее и сцепил наши пальцы. Его ладонь была большой, шершавой, с мозолями на основании пальцев. И очень теплой.

— Я рада, что ты пригласил, — сказала я тихо.

Он поднял на меня глаза. В них, в полумраке кухни, горело что-то глубокое, давно спрятанное.

— Я тоже, — ответил он. — Рад.

Мы ели, разговаривали о пустяках. О Тимке, о саде, о новом дурацком законе, который все обсуждали. Разговор давался ему тяжело — я видела, как он подбирает слова, как делает паузы, обдумывая каждую фразу перед тем, как произнести. Но он старался. Ради меня.

После ужина он мыл посуду, а я вытирала. Стояли плечом к плечу у раковины. Я чувствовала тепло его тела через ткань футболки, слышала его дыхание — ровное, глубокое. Когда наши руки случайно соприкоснулись в воде, он замер на секунду дольше, чем требовалось. Это было так естественно, так по-семейному, что у меня сжалось сердце от нежности.

Потом мы сидели на диване. Он зажег еще одну свечу — на журнальном столике. Красное вино в бокалах отбрасывало багровые блики на его пальцы.

Тишина была не давящей, а мирной. Я сидела, подобрав под себя ноги, и смотрела на его профиль — жесткий, с резкими скулами и чуть выступающим подбородком. Он молчал, глядя куда-то в стену.

— Я боюсь, — сказал он вдруг, не поворачивая головы.

— Чего?

— Облажаться. — Он поставил бокал на стол, сцепил пальцы в замок. — С Тимой. С… тобой.

Это признание стоило ему огромных усилий. Я это видела по тому, как напряглись его плечи, как сжалась челюсть.

— Все боятся, — мягко ответила я. — Я боюсь каждый день, что сделаю что-то не так на работе. Что снова ошибаюсь в человеке. Это нормально.

— Не для меня, — он покачал головой, и тень от свечи скользнула по его лицу. — Я привык контролировать. Все. А здесь… здесь нельзя все контролировать. Чувства. Эмоции ребенка. Тебя.

Он повернулся ко мне, и в его глазах была такая незащищенность, такая голая, неприкрытая уязвимость, что у меня перехватило дыхание. Я отставила свой бокал, поднялась с дивана и встала перед ним на колени — он сидел низко, на краю.

Взяла его лицо в ладони. Щетина колола пальцы — он не брился сегодня, и это была такая мужская деталь, что у меня заныло в груди.

— Иван, — сказала я четко, глядя ему прямо в глаза, — ты не один. Ты не один тащишь этот воз. Позволь… позволь мне помочь. Хотя бы просто быть рядом.

Он замер. Его глаза — темные, глубокие — смотрели на меня так, будто я была единственным источником света в темной комнате. Потом его большие, теплые руки поднялись и закрыли мои, прижимая их к своим щекам. Я чувствовала, как бьется пульс у него на висках — быстро, неровно.

— Я не знаю как, — прошептал он, и его дыхание коснулось моих запястий — горячее, прерывистое.

— Никто не знает. — Я провела большими пальцами по его скулам, по краю губ. — Мы просто… будем учиться. Вместе.

Он потянул меня к себе — не резко, а медленно, будто боялся сломать. Я подалась вперед, и наши губы встретились.

Это было не так, как в прошлый раз. Не грубо, не отчаянно. Медленно. Исследующе. Бесконечно нежно.

Он целовал так, будто я была хрустальной. Губы — мягче, чем я запомнила, — скользили по моим, пробовали, возвращались. Его язык коснулся моей нижней губы — легонько, спрашивая разрешения. Я приоткрыла рот, впуская его, и он вошел — осторожно, почти робко. Я почувствовала вкус вина на его губах, смешанный с чем-то своим, горьковатым и терпким.

Его руки скользнули с моих щек на шею, потом ниже — на плечи, на спину. Пальцы — шершавые, горячие — водили по позвонкам через тонкую ткань кофты. Я выгнулась навстречу, прижимаясь грудью к его груди, и почувствовала, как он замер на секунду, а потом выдохнул — долго, дрожаще — прямо мне в рот.

— Алиса, — прошептал он, отрываясь от моих губ и утыкаясь носом в мою шею.

— М-м-м?

— Я хочу тебя. — Голос его был низким, хриплым, почти незнакомым. — Очень. Сейчас. Но если ты не готова…

Я взяла его за руку — ту, что лежала у меня на спине — и медленно переложила ее себе на грудь. Поверх кофты. Чтобы он чувствовал, как бьется мое сердце.

— Готова, — прошептала я. — Больше чем ты думаешь.

Он поднял на меня глаза. В них горело что-то первобытное — желание, смешанное с благоговением. С недоверием к собственному счастью.

— Ты уверена? — спросил он, и я услышала в его голосе такую хрупкую надежду, что у меня защемило в груди.

— Уверена.

Он поднялся, подхватив меня на руки — легко, как пушинку. Я обхватила ногами его бедра, чувствуя сквозь джинсы его возбуждение — твердое, нетерпеливое. Он нес меня в спальню, и каждый его шаг отдавался во мне тянущей, сладкой волной.

В спальне было темно. Только свет из коридора падал косой полосой на кровать — большую, с серым льняным бельем. Он опустил меня на край, аккуратно, будто боялся уронить. Встал на колени передо мной, раздвинул мои колени и оказался между ними.

— Какая ты… — прошептал он, глядя на меня снизу вверх. Его лицо было в тени, но глаза горели — два уголька. — Ты нереальная.

Он потянул край моей кофты. Я подняла руки, позволяя снять. Осталась в тонком кружевном лифе, и его взгляд упал на мою грудь — тяжелый, жадный. Он провел пальцами по ключицам, спустился ниже, к краю кружева, и я выгнулась навстречу, когда его ладонь накрыла меня.

— Ах, — выдохнула я, зажмурившись от ощущения — его горячая, шершавая ладонь на такой чувствительной коже.

— Больно? — снова спросил он, замирая.

— Нет. Хорошо. Продолжай.

Он расстегнул лиф — пальцы дрожали, и у него не получилось с первого раза. Это было так неидеально, что я улыбнулась в темноте. Наконец, застежка поддалась, и ткань упала.

Он смотрел на меня — обнаженную до пояса — и не двигался. Только дышал — тяжело, прерывисто. Потом наклонился и поцеловал меня в грудь. В ложбинку. Потом ниже — губами накрыл сосок, и я вцепилась пальцами в его волосы, выгибаясь дугой.

Он ласкал меня медленно, изучающе — языком, губами, кончиками пальцев. Словно запоминал каждый миллиметр, каждый вздох, который я издавала. Я слышала свои стоны — тихие, прерывистые — и не узнавала их.

— Иван, — прошептала я, дергая его за футболку. — Сними.

Он выпрямился, стянул футболку через голову одним резким движением. Я впервые видела его торс при таком свете — широкие плечи, мощная грудь, темные волосы, спускающиеся дорожкой от пупка вниз, к поясу джинсов. И шрамы. Несколько тонких, белесых линий на ребрах. Я провела по ним пальцами, и он вздрогнул.

— Не обращай внимания, — сказал он глухо.

— Не могу, — ответила я. — Это часть тебя.

Я потянула его за ремень, расстегнула пуговицу джинсов, молнию. Он помог — стянул их вместе с боксерами одним движением, и я увидела его. Весь. В полумраке спальни.

Он был красив. Не так, как Артем — гладкой, картинной красотой. А по-другому. Мощно. По-мужски. Каждая мышца — на месте, каждая линия — грубая, настоящая.

Он снова опустился на колени, стянул с меня джинсы, кружевные трусики. Я осталась полностью обнаженной перед ним, и вместо стыда почувствовала только жар, разливающийся откуда-то изнутри.

— Ложись, — попросил он, и я послушалась — откинулась на подушки, глядя, как он нависает надо мной.

Он вошел в меня медленно. Очень медленно. Давая привыкнуть, растянуться вокруг него. Я вскрикнула — не от боли, от переполнения. От того, как он заполнил меня всю, до краев.

— Алиса, — простонал он, уткнувшись лицом в мою шею. — Какая же ты…

Он двигался так же, как целовал — сначала неуверенно, спрашивая. Потом — смелее, когда я обхватила его ногами, притягивая ближе, глубже. Я слышала его дыхание — хриплое, рваное — у своего уха, чувствовала, как дрожат его руки, сжимающие мои бедра.

— Не останавливайся, — прошептала я, царапая его спину.

И он не останавливался. Движения стали быстрее, глубже, отрывистее. Кровать скрипела в такт, изголовье стучало о стену. Я теряла себя в этих ощущениях — в его запахе, в его весе, в том, как он шепчет мое имя, срываясь на стон.

Когда волна накрыла меня — горячая, ослепительная — я закричала. Негромко, но он замер на секунду, а потом, услышав, как я дышу, понял. И отпустил себя — еще несколько резких, глубоких толчков, и он замер, прижавшись ко мне всем телом, и я почувствовала, как он пульсирует внутри меня.

Мы лежали так — сплетенные, мокрые от пота, тяжело дышащие. Я чувствовала, как бьется его сердце — быстро, сильно, как у загнанного зверя — у моей груди.

Позже, когда дыхание выровнялось, он приподнялся на локте и посмотрел на меня. В темноте его глаза блестели.

— Никогда так не было, — прошептал он. — Чтобы так… чтобы после не было пусто.

Я поняла, о чем он. С Артемом после всегда была пустота. Красивая, но пустая оболочка. А здесь… здесь я чувствовала его вес, его тепло, его дыхание на своей шее. И мне не хотелось, чтобы это заканчивалось.

— У меня тоже, — призналась я.

Он крепче обнял меня, прижимая к себе, и я уткнулась носом в его грудь — пахнущую потом, постелью и чем-то неуловимо родным.

— Спи, — прошептал он. — Я посторожу.

Я закрыла глаза, чувствуя, как его рука гладит мои волосы — медленно, убаюкивающе. И впервые за долгое время я не боялась темноты. Потому что в ней был он.