Иван Вершинин не отставал. Его сообщения стали такой же частью моей ночной рутины, как чистка зубов и проверка замка. Они приходили всегда между 23:00 и 00:30. Иногда раньше, иногда позже. Как будто у него в голове был будильник: «Пора тревожить воспитательницу».

Иван (23:18): «Тима сегодня говорил, что болит живот. Вы давали ему что-то?»

Я (23:25, сквозь сон): «Нет. Он ел нормально, жалоб не было. Спросите у него утром.»

Иван (23:27): «Спрошу. Спасибо.»

«Спрошу. Спасибо.» И все. Ни извинений за беспокойство, ни «доброй ночи». Сухой отчет. Я злилась. Но еще больше злилась на себя, потому что в первые секунды после вибрации телефона у меня екало сердце — а вдруг Артем? А потом наступало разочарование и раздражение. Этот человек отравлял даже мои ожидания.

Но на фоне этого раздражения появилось новое, тревожное наблюдение. Наблюдение, которое не вписывалось в стройную картину «Иван — монстр».

Тима его не боялся.

Более того, когда в конце дня в раздевалке появлялась высокая темная фигура, Тима срывался с места с криком «Привееет! Урааа!». Это была чистая, неудержимая радость. Он влетал в Ивана, обхватывал его ноги, что-то тараторил, показывал поделки. И Иван… Иван не отстранялся. Он клал свою большую, грубоватую ладонь на кудрявую голову мальчика, иногда что-то коротко говорил в ответ. Он не улыбался. Но в его глазах, в тот момент, когда он смотрел на Тимку, исчезала та ледяная стена. Появлялось что-то другое. Усталое. Глубокое. Почти… нежное?

Однажды Тима, выбегая, споткнулся и растянулся на полу. Не сильно, просто шлепнулся. Я уже сделала шаг, чтобы поднять его, но Иван был быстрее. Он не бросился, не засуетился. Он просто за долю секунды оказался рядом, присел на корточки, и его руки — те самые, которые я мысленно представляла сжимающимися в кулаки, — очень осторожно, почти с невероятной для такого крупного мужчины аккуратностью, подхватили Тимку под мышки и поставили на ноги.

— Цел? — спросил он одним словом.

— Цел! — бодро отрапортовал Тима, тут же забыв о падении.

Иван провел большим пальцем по коленке сына, смахнув невидимую пылинку. Жест был настолько естественным, настолько отцовским, что у меня внутри что-то перевернулось.

«Ребенок привязывается к агрессору. Это известный психологический феномен. Он просто привык. Он не знает другой жизни».

Но сомнение, крошечное и ядовитое, уже поселилось в душе. Оно шептало: «А если он не бьет Тимку? А если эти синяки и правда от падений? А если…»

«Если» было страшным. Потому что если Иван не бил Тимку, то вся моя уверенность рушилась. Значит, я зря собираю на него досье. Зря ненавижу его каждым взглядом. Зря позволяю его сообщениям портить себе нервы. Значит, я — не проницательная воспитательница, спасающая ребенка, а истеричка, которая накрутила себя.

Нет. Такого быть не могло. Рисунок. Синяк. Его властный тон, его запреты. Все указывало на одно.

Я решила проверить. На следующее утро, когда Тима пришел, я устроила небольшую провокацию.

— Тимофей, — сказала я, помогая ему повесить куртку. — Вчера ты упал. Папа не ругал тебя за это дома?

Тима посмотрел на меня с искренним удивлением.

— За что?

— Ну, за то, что неосторожный. Упал.

— Все падают, — пожал он плечами. — Главное — встать.

Его ответ был таким спонтанным, таким лишенным намека на страх, что моя теория дала еще одну трещину.

Вечером я поделилась сомнениями со Светой, пока мы мыли кисточки после занятия.

— Свет, а тебе не кажется, что Тима… как-то слишком хорошо к отцу относится?

— А как еще к отцу относиться? — Света фыркнула. — Хотя с таким букой… Да, странно. Обычно дети таких суровых папаш либо дико боятся, либо вообще не реагируют. А этот прямо светится.

— Вот именно. Как будто… Иван с ним дома другой.

— Или просто покупает его игрушками, — предположила Света. — Угождает, чтобы молчал. Бывает.

Да. Бывает. Это объяснение снова все ставило на свои места. Иван, чувствуя вину за избитую жену (а может, и за что-то еще), откупается от сына. Потому и ребенок рад. Потому и не боится. Логично.

Этой логики я и держалась, когда в 23:41 телефон снова завибрировал.

Иван: «Завтра в саду праздник осени. Тима будет читать стихотворение. Не давайте ему волноваться.»

Я закатила глаза. «Не давайте волноваться». Как будто это в моей власти. Как будто я волшебница.

Я: «Постараюсь. Но дети волнуются — это нормально.»

Иван: «Для него — нет. Слишком волнуется — потом не спит. Просто будьте рядом.»

Я собиралась ответить что-то резкое, но остановилась. В его сообщении, сквозь привычный сухой тон, пробивалась… забота? Не контроль, а именно забота о том, чтобы ребенок не мучился от излишнего стресса. Это снова не вписывалось в образ монстра.

Я не ответила. Просто отложила телефон. Путаница в голове росла. С одной стороны — факты, которые кричали об опасности. С другой — мелкие, но цепкие детали, которые шептали обратное.

А потом приходил Артем. С его легкой улыбкой, теплыми объятиями, правильными словами. Он приносил порядок в мой хаос. С ним все было просто и ясно. Он — добро. Иван — зло. В его присутствии все мои сомнения таяли, как снег на теплой ладони.

Я прижималась к нему и думала: «Вот он, настоящий мужчина. Он не пишет мне в полночь глупых сообщений. Он просто здесь. Со мной».

И решала, что Света права. Иван Вершинин просто покупает любовь ребенка. А все эти «будьте рядом» — часть его больной, контролирующей натуры. Не более того.

Но в ту ночь мне приснился странный сон. Снилось, что я стою перед дверью в квартиру Ивана. Слышу из-за двери смех Тимки и низкий, спокойный голос, рассказывающий сказку. Голос, в котором нет ни капли привычной суровости. Я стучу, дверь открывается, и он смотрит на меня не ледяным взглядом, а усталым и очень грустным. И говорит: «А вы бы поверили?»

Я проснулась с колотящимся сердцем и чувством, будто меня окунули в ледяную воду. Было всего пять утра. На телефоне — ни сообщений, ни звонков.

Только тишина. И вопрос, который теперь висел в воздухе, преследуя меня и днем, и ночью: «А во что, собственно, я верю? И почему мне так важно верить именно в худшее?»