На следующее утро я, разумеется, не стала проверять обувь Тимки. Это было бы признанием его правил игры. Я лишь мельком взглянула, когда он переобувался — кроссовки на месте. И все.

Тема занятия была «Моя семья». Я раздала детям листы и карандаши, включила тихую музыку и наблюдала. Для меня эти рисунки — не просто картинки. Это окна в детский мир, иногда радостные, иногда тревожные.

Варя рисовала медленно, тщательно. Снова появился аккуратный домик, папа (крупная фигура в центре), она сама (маленькая, рядом с папой). И снова, в самом углу, тот же невнятный кружок-мама. Но сегодня она взяла коричневый карандаш и заштриховала его, сделала темным, почти невидимым на фоне яркого дома. Мое сердце сжалось. «Она просто скучает по маме и злится, что та “ушла”», — убедила я себя, вспоминая историю Артема.

Потом я подошла к Тимке. Он рисовал с энтузиазмом, размашисто.

— О, Тима, интересно! Расскажешь?

— Это мама! Она красивая.

— Конечно, красивая, — улыбнулась я. — А это что у мамы? — Я указала на синие пятна, на щеках и руках у женской фигуры.

Тима на секунду задумался.

— Это потому что папа ее бьет.

Время остановилось. Музыка в ушах превратилась в белый шум. Я смотрела на синие каракули, на веселое, не осознающее ужаса своих слов лицо Тимки, и мир перевернулся.

«Папа ее бьет».

Все встало на свои места. Все, что я подозревала об Иване Вершинине, оказалось правдой. Хуже правды. Он не просто холодный контролер. Он избивает жену перед ребенком. И теперь, когда жена, видимо, сбежала (отсюда и Галина Петровна появилась), он вымещает свою гиперопеку на сыне.

— Тима… — мой голос прозвучал хрипло. — Папа… он часто так делает?

Мальчик пожал плечами, уже теряя интерес к тяжелой теме.

— Не знаю. Мама сейчас далеко.

Он дорисовал еще какую-то непонятную зеленую кляксу («Это дракон!») и побежал показывать рисунок Свете.

Я осталась стоять. Что делать? Сообщать в опеку? Но у меня нет доказательств, кроме слов ребенка и рисунка. Рисунка, который можно трактовать по-разному. А если Иван узнает, что Тима рассказал? Он же может сорваться на мальчике.

Страх, острый и липкий, сковал меня. Я посмотрела на Тимку, который теперь хохотал, играя в догонялки. Такой живой, солнечный. В клетке с монстром.

В течение дня я украдкой сфотографировала рисунок на телефон. Потом аккуратно сложила его и спрятала в свою папку с документами. Это было уликой. Пока единственной.

Вечером, когда пришел Иван, я с трудом смотрела ему в глаза. Теперь его мрачность, его тяжелый взгляд, его ночной контроль — все обрело зловещий, однозначный смысл. Это был взгляд тирана.

— Все в порядке? — спросил он своим обычным, лишенным интонации голосом.

— Да, — я выдавила из себя, отводя взгляд к Тимкиному шкафчику. — Все хорошо.

— Обувь была? — уточнил он.

Этот вопрос, такой бытовой и невинный в его устах, теперь звучал как издевательство. «Да, проверяла ли я обувь, пока ты, сволочь, избиваешь жену?»

— Была, — сквозь зубы ответила я.

Он что-то почувствовал. Его взгляд стал пристальнее, тяжелее.

— Вы что-то хотите сказать?

— Нет, — я резко встряхнула головой. — Все сказала. До свидания.

Я почти вытолкнула Тимку в раздевалку и быстро закрыла дверь в группу, прислонившись к ней спиной. Сердце колотилось как бешеное. Я должна была что-то делать. Но что?

Дома я не стала ничего рассказывать Лере. Она бы потребовала немедленных действий, а я боялась. Вместо этого я позвонила Артему. Его голос, теплый и спокойный, стал моим якорем.

— Дорогая, что случилось? Твой голос дрожит.

— Просто… тяжелый день, — сказала я, сжимая телефон. — Один ребенок… нарисовал что-то очень грустное.

— Детские рисунки иногда могут быть жуткими. Они все пропускают через себя. Но ты же профессионал, справишься.

Его вера в меня была бальзамом.

— Спасибо, что ты есть, — прошептала я.

— Всегда, — он ответил мягко. — Завтра я заберу тебя с работы, поедем куда-нибудь. Забудем о грустном. Хорошо?

— Хорошо.

Закончив разговор, я достала телефон и открыла фото рисунка Тимы. Синие пятна смотрели на меня с экрана, обвиняя в бездействии.

Я создала на телефоне отдельную, запароленную папку. «Вершинин». И перекинула туда фотографию. Потом открыла новый текстовый файл и начала записывать все, что знала: ночные сообщения, запрет на общение с Галиной Петровной, рисунок, слова Тимки. Это был мое досье. На случай, если что-то случится.

Ложась спать, я долго ворочалась. В голове звучали два голоса. Один, похожий на голос Леры: «Он опасен. Надо действовать». Другой, похожий на Артема: «Не навреди ребенку. Будь осторожна. Ты не знаешь всей истории».

Я решила пока просто наблюдать. Собирать доказательства. И ждать.

Но ждать чего? Я сама не знала.