Заброшенная оранжерея находилась в северном крыле дворца, в стороне от основных дорожек. Место было глухим, забытым даже слугами. Дорога туда вела через пустынный сад, где кусты роз давно одичали и переплелись в колючие заросли. Шипы цеплялись за плащ, ветки хлестали по лицу, и я то и дело отводила их руками. Пахло сырой землёй, гнилью и чем-то кислым — может быть, прокисшим вином из разбитых бутылок, которые валялись у входа. Где-то в темноте шуршала крыса, и я вздрогнула.

Стеклянные стены оранжереи потрескались, многие стёкла выбиты. Ветер задувал внутрь, и я слышала, как он гудит в пустых проёмах, как в трубе. Луна просвечивала сквозь разбитые окна, рисуя на полу причудливые, ломаные тени — похожие на пальцы, на ветки, на чьи-то согнутые спины. Я на секунду замерла у порога, вслушиваясь в тишину.

Внутри было темно. Очень темно. Я сделала шаг, и под ногой хрустнуло битое стекло. Звук показался оглушительным в этой тишине. Я остановилась, затаив дыхание.

— Я один, — раздался голос из глубины. Голос был знакомым, но каким-то чужим — сорванным, дрожащим. — Как и договаривались. Заходи, не бойся.

— Я не боюсь, — ответила я, хотя внутри всё сжалось от страха. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони даже через ткань перчаток.

Сделала ещё шаг. Ещё один. Глаза привыкли к темноте, и я разглядела колонны, обломки столов, разбитые горшки. В воздухе пахло плесенью и сыростью, а ещё — запахом страха. Резким, кислым. Я поняла, что это не мой страх — чужой.

Лорд Филип Эштон вышел из-за колонны. Он был бледен — так бледен, что в лунном свете его лицо казалось белой маской. Под глазами залегли тени, губы дрожали. Камзол мятый, воротник расстёгнут, и я заметила, как ходит его кадык, когда он сглатывает. В одной руке он держал мою перчатку — белый шёлк, теперь испачканный чем-то тёмным. Может быть, грязью. Может быть, чем-то ещё.

— Ты пришла, — он усмехнулся, но усмешка вышла нервной, дёрганой. В его глазах читался страх, и я поняла, что он сам боится больше, чем я.

— Пришла. Где моя перчатка?

— Здесь, — он поднял её, помахал, как флагом. — Но просто так не отдам.

— Что ты хочешь? — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

— Чтобы ты вышла за меня замуж. Или — уехала из столицы. Навсегда. — Он сглотнул. — Мне всё равно, лишь бы ты исчезла из моей жизни.

— Не дождёшься, — тихо произнесла я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты украл мою перчатку, угрожал, писал анонимные письма. За это изгоняют.

— Кто докажет? — он усмехнулся, но в его глазах читался страх. — Письма без подписи, перчатка — моя. Я скажу, что нашёл её. Тогда перчатка отправится к твоему отцу. С письмом, что ты опозорена.

— Ты подлец, — выдохнула я, сжимая кулаки. Ногти впились в кожу, и я почувствовала боль — это помогло не сорваться.

В этот момент из тени шагнул Рагнар. Он двигался бесшумно, как хищник — ни шороха, ни скрипа, ни дыхания. Я даже не слышала его шагов. Он просто появился из темноты, высокий, чёрный, с горящими алыми глазами.

— А ты — трус, — сказал он, подходя к Филипу вплотную. В его голосе не было громкости, но было столько силы, что воздух, казалось, сгустился.

Филип попятился, споткнулся о корень, торчащий из треснувшего пола, и чуть не упал. Он взмахнул руками, удерживая равновесие, и перчатка выпала у него из пальцев, упав на землю.

— Вы… вы не имеете права! — проблеял он, отступая к стене.

— Имею, — Рагнар шагнул вперёд, схватил его за ворот и приподнял так, что Филип едва касался пола носками сапог. — Перчатку. И все письма, которые ты писал. Живо.

— Какие письма? Я не писал… — Филип дёргался, пытаясь освободиться, но Рагнар держал крепко.

— Те, с лавандой. Ты думал, я не догадался? — Рагнар говорил тихо, почти шёпотом, но в его голосе слышалась такая угроза, что у меня по спине побежали мурашки. — Я проверил запах. Лаванда из твоего сада. У твоего камердинера такие же духи. Ты оставил след, идиот.

Филип побледнел ещё сильнее. Пальцы его дрожали так, что он едва мог расстегнуть внутренний карман. Он лез туда, царапая сукно, и наконец вытащил пачку конвертов, перевязанных чёрной лентой.

— Здесь всё, — прошептал он, протягивая их. — И перчатка, и письма. Я… я не хотел.

— Хотел, — отрезал Рагнар, забирая бумаги. — Ты хотел запугать леди, заставить её выйти за тебя. Это называется шантаж. За это изгоняют.

— Но я…

— Молчи. — Рагнар опустил его на пол, но не отпустил. — Если скажешь ещё слово, я передумаю и… просто сломаю тебе руку или пущу на тебя пепел.

Филип замолчал. Только слёзы текли по его щекам, и он шмыгал носом, как ребёнок.

Рагнар повернулся ко мне, протянул конверты и перчатку.

— Проверь, всё ли на месте.

Я развернула. Моя перчатка — белый шёлк с моей монограммой, немного испачканный, но целый. И листки со знакомым витиеватым почерком. Тот самый, что писал про голубое платье. Тот, от которого у меня холодели пальцы. Я пересчитала — все четыре.

— Всё, — кивнула я, чувствуя, как от сердца отлегло. Я даже вздохнула полной грудью впервые за эту долгую ночь.

Рагнар повернулся к Филипу.

— Теперь ты пойдёшь со мной к коменданту.

— Нет, пощадите! — Филип упал на колени, схватил Рагнара за полу плаща. — Умоляю! Моя мать… она не переживёт позора!

— Надо было думать раньше, — Рагнар отцепил его пальцы, один за другим, и рывком поднял на ноги. — Вставай, трус. Пойдёшь сам, или я тебя потащу.

— Я сам, — прошептал Филип, и в его голосе слышалась обречённость.

— Умный мальчик.

Рагнар вывел его из оранжереи. Филип спотыкался, цеплялся за косяки, хныкал, но не сопротивлялся. Я шла следом, сжимая в руке перчатку и письма, и чувствовала, как от каждого шага становится легче дышать.

Мы вышли из оранжереи. Ночной воздух ударил в лицо свежестью, и я глубоко вдохнула, чувствуя, как страх и напряжение начинают отпускать. Запах сырой земли, мокрых листьев и близкого дождя смешивался с ароматом разбитых камней и старой пыли.