Проснулась я будто рывком. Вздрогнула, некоторое время лежала неподвижно, не открывая глаз и слушая собственное дыхание. Пытаясь понять: где нахожусь, почему мне так плохо, что не в порядке?

Всё было исправно. Тепло, и удобно, и сухо. Вдыхаемый воздух — сладок и свеж. Лежащие поверх покрывала руки ласкало прикосновением солнца.

Вспомнила. Зажмурилась, комкая пальцами невесомое, точно пух, одеяло.

Это произошло. Евгения из Талых Глубин, прижимающая мою окровавленную ладонь к чёрной змее. Лад Лесьяров, разрезающий нити и швыряющий учеников в пропасть. Соткавшаяся из потоков воды фигура Вьюна — взрослого, жёсткого, окутанного покровом тяжкой и родственной силы.

Это случилось. На самом деле случилось. Всё уже в прошлом, отменить и исправить нельзя. Я должна принять реальность как факт. Я должна дышать. И как-то двигаться дальше.

Заставила себя расслабить руки и плечи. Открыла глаза.

Я лежала на широкой, в меру жёсткой кровати. Белоснежные, тонкие, украшенные легчайшей вышивкой простыни, столь мягкие, что казались они невесомыми. Полуопущенные занавеси вокруг, вместо потолка наверху — балдахин. Повернув голову, я огляделась.

Просторное, очень светлое помещение, увидев которое сразу понимаешь: вот теперь ты и правда в дворцовых покоях! Обставляя эти палаты, явно пытались подражать чертогам подгорных владык — и не скажешь даже, что не преуспели.

Первое, что бросалось в глаза — панели на стенах. Кажется, такой эффект получают, подсветив с обратной стороны пластины из оникса: камень будто заливал всё вокруг мягким, золотистым сиянием. В обрамлении естественных узоров — ряд панно с мозаикой из полудрагоценных камней. Сюжеты я даже узнала: старые мифы, повествующие о зарождении двух великих династий. Вот гибель верховного правителя Ахто. А вот дочь его, прекрасная колдунья Велена, призывает с севера конунга Ормсона, легендарного первого князя. Вот уже их сыновья, Влад и Яр, правят Краем Холодных озёр бок о бок, в полном согласии, вместе отражают нашествие с юга…

Я с трудом отвела взгляд от сложенных из осколков камня картин, заставила себя обратить внимание на иные детали. В комнате было много дерева, и всё оно покрыто причудливой объёмной резьбой. В основном — в виде переплетённых животных и змей. В узорах, запутанных и густых, угадывалась рука мастера, что украсил когда-то нос и корму «Одной песни».

Массивная мебель, узоры на балках и ставнях, гардинах и ширмах. Чуть иные орнаменты — на спинках стульев и высоких шкафах. Потрясающая на самом деле работа, я едва способна была уловить её общий смысл и настрой. Обращение к защите лесных духов, просьба о покровительстве предков. И призыв удачи в дом, мне кажется. Да, определённо удачи.

Рядом прошелестела перевёрнутая страница. Я обернулась.

Мама сидела, с ногами забравшись в кресло у изголовья кровати. Слишком бледная, слишком худая в просторном бархатном одеянии, на щеке — полоса исцеляющих рун, волосы забраны небрежно в косу. Айли положила на колени доску для письма, и быстро, решительно заполняла строчками страницы старой тетради. Тетрадь я, к слову, узнала — в детстве я считала эти переплетённые в кожу листы чем-то вроде сборников древних, не адаптированных для нежных современных читателей сказок. Теперь… теперь начала подозревать, что там — рабочие отчёты Корпуса стражей грани. С историческими справками. И пояснениями. И иллюстрациями.

Я, видно, пошевелилась или вздохнула, потому что мама вскинулась — синеву её глаз лишь подчёркивали залёгшие под ними глубокие тени. Айли отметила, что дочка проснулась, аккуратно дописала до конца предложения, закрыла тетрадку. Оглядела меня ещё раз: пристально, цепко.

— Как ты, Ольха моя?

Тайное имя. Значит, где бы мы ни были, говорить здесь можем свободно.

— Жива, — хрипло каркнула я.

Мама прищурилась и каким-то своим мыслям кивнула. Помогла сесть, без слов налила из графина воды и вложила в мои руки стакан. Потом ещё один. В жизни не пробовала ничего вкуснее, чем эта прохладная, солоноватая жидкость.

Она подняла меня на ноги, довела до уборной, затем усадила за стол. Откуда-то появилась глубокая плоская чаша, наполненная куриным бульоном. Я медленно цедила горячий, наваристый суп и с каждым глотком всё отчётливей ощущала, как возвращаются силы, появляется в мыслях похвальная ясность.

— У тебя есть вопросы, — спокойно заметила Айли из Чёрного камня. — Задай их сейчас.

— Насколько тяжело ты ранена, мама?

— Можно считать, что и вовсе не ранена. Просто устала.

Я кивнула, принимая этот уход от ответа. Ещё раз обвела взглядом шедевры камнерезного мастерства, что играли здесь роль стен и столешниц:

— Где мы?

— Крепость Гнева, терем на Высоком дворе. В моих личных покоях.

Вот как. Я снова кивнула.

— Как долго я проспала?

— Два дня. Сейчас утро третьего. Отцу твоему я написала, он в курсе.

— Искрен из Илмари?

— Отдыхает в лицейской амбулатории. Он немного помят, но не слишком серьёзно.

— Остальные ребята? София? Сенья из Шалгу?

— Купание в ледяной воде тем, кто идёт по пути развития разума, не особо полезно. Но осложнений удалось не допустить, сейчас все идут на поправку.

Я замолкла, глядя на свои чуть дрожащие руки. Сглотнула.

— Учителя?

— Евгению ударом волны немного помяло. Но, опять же, ничего опасного, скоро будет в порядке.

Ничего опасного, да. Здесь, в Крае Холодных озёр, понимание «опасности» было своё. Но с их уровнем медицины они могли себе подобную небрежность позволить.

Я зажмурилась. Воин-Лесьяр, разрезающий нити и швыряющий нас с Искреном в пропасть. Это случилось. Ведьма из Талых Глубин, прижимающая мою окровавленную ладонь к носу чёрной змеи. Так было.

Надо принять. Надо позволить своим мыслям коснуться этих событий. Проследить их, точно русло реки, до истока.

Евгения, впечатывающая мою руку в запертые Буривоем Яричем двери. Память деда, бродящая во мне, подобно дрожжам, распирающим оставленное без присмотра тесто. Низкое, пробирающее до самых костей пение старейшины Адигора…

Нет, не оно. Не тогда. Не это стало причиной.

— Мама… — хрипло прошептала я, старательно разглядывая резной, перевитый деревянными змеями столб, — мам, это ведь ты разбудила в моей крови память Бёдмора? В тот вечер, после самого первого проведённого старейшиной Адигором ритуала? Когда провожала на борт «Одной песни»?

— Верно.

— И куратор привела меня к змеиным вратам с твоего позволения?

— Разумеется.

Айли из Чёрного камня забрала из моих ослабевших вдруг рук чашу из-под бульона. Поставила аккуратно на стол. Налила нам обоим травяного медового чая.

Когда она протянула мне горячий, ароматный напиток, пальцы наши невольно соприкоснулись. Ощущение, как если бы на тебя испытующе и терпеливо смотрит с неба гроза. Выжидая и раздумывая, нужно ли ей разразиться.

— Мама, зачем?

— Потому что я должна была знать, — вздохнула Айли. — И ты, к слову, тоже.

Я молчала, тяжестью этой тишины давая понять, что новых вопросов не будет, и я жду объяснений. Мама хмыкнула чуть насмешливо и заговорила:

— Стандартный ритуал, когда зовут память предков, опирается не столько на кровь, сколько на имя. Для Владичей это обычно наследие по мечу. То есть, для тебя — воспоминания Белой ветви и старше. Однако…

— Папа не в силах был принести тебе клятву и представить меня алтарю.

— Верно. Борис не мог провести церемонию и принять нас с тобой в род. Потому, с ритуальной, а значит, и магической точки зрения, связь наша с его предками очень тонка. Зов, не найдя отклика, должен был уйти к иной стороне твоей крови. Разбудить наследие по кудели.

— Твоё наследие.

— Да. Адигор знал о возможных последствиях, ему не нужно было в школе перепуганное дитя Чёрного камня, и он был осторожен. Даже слишком. Я решила вмешаться и немного подправить проведённый старейшиной ритуал. Позвала, из всех, одного лишь Бёдмора.

— Да я чуть с ума не сошла!

— Не смеши, — ответом на праведное моё возмущение был сухой, полный синевы и иронии взгляд. — Тебе даже подмога не понадобилась: справилась с памятью великого колдуна с помощью клубка нитей и костяного крючка. Рассказать кому — не поверят!

— Да зачем ты вообще будила его? Почему⁈

— Потому что должна была знать, придёт ли ответ. Признает ли Буривой из Яричей дитя моей крови.

Я смотрела на неё в беспомощном раздражении и не понимала решительно ничего.

Айли, эхом того же раздражения, сдула с лица вьющуюся, выгоревшую на солнце почти до белизны прядь. Нахмурилась, досадуя на моё невежество и недогадливость. Но всё же начала объяснять:

— Ольха, это вопрос ритуала. И договора. Когда Бёдмор заключал своё соглашение с Чёрным камнем, он отдельно прописал: зачинаемое дитя будет наследовать кровь древних Яричей, но не его, Буривоя, личную власть, не его богатство и силу. Это логично ведь, правда? Если разбрасываться своей кровью, то что ж выходит: любой неизвестный побочный правнук сможет потом предъявить права на наследство? Нет. И потому, вместе с ритуалом зачатия Бёдмор провёл ритуал отсечения. Память отца не придёт на мой зов. Артефакты, им сделанные, не дадутся мне в руки. Меня не допустят к его счетам в банках людей, равно как и к сейфам чертогах подгорных змиев. И, разумеется, двери, что силой своей запечатал великий Бёдмор, не откроются в ответ на прикосновение Айли из Чёрного камня.

— А тебе так нужны эти двери? Мам, на другой их стороне — дно покрытого нетающим льдом океана!

Мама невозмутимо потягивала чай. Смотрела на меня с ожиданием. И лёгкой иронией.

— Но…

Я моргнула. И, кажется, начала понимать. Для Айли из Чёрного камня — те врата не открылись бы. А для меня…

— Но… я… мне…

Она усмехнулась.

— В этом и был главный вопрос. Я не знаю, что за ритуал провёл, выполняя условия сделки, Буривой Ярич. Никто толком не знает. Да, будущую дочь он от своей ветви отсёк — аккуратно, бережно и абсолютно. А что насчёт внуков?

— То есть, это всё — ради доступа к наследству Бёдмора?

Лицо мамы стало вдруг жёстким. И будто чужим.

— Ольха моя. Ты не думаешь. «Наследством» может оказаться как богатство и благо, так и проклятие.

И вот в этот миг мне стало почему-то по-настоящему страшно. И холодно. Словно вновь плеснуло по ногам водами с океанского дна.

— Никто не знает, что за ритуал провёл Буривой в день моего зачатия, — ровно повторила Айли. — Ребёнку своему он впрямую не навредил, как и было записано в договоре. Но, Ольха моя, то соглашение у Бёдмора вырвали силой. Наивно думать, что он так просто с этим смирился. Что не оставил в наследство гостинец. Что-то, что не нарушит контракт напрямую, но покажет всем: так с Яричами поступать всё же не нужно. Он мог, например, вложить в своё семя проклятье, что пробудится позже, в детях и внуках договорной дочери. Уродство. Слабость. Немилость предков. Неудачи, неисполненные клятвы, болезни.

Айли отставила в сторону чашку. Несколько секунд остановившимся взглядом смотрела куда-то в глубины каменных картин, что украсили стену.

— Я долго сомневалась: была ли твоя уснувшая во младенчестве сила результатом естественных и неизбежных причин? Или всё же пробудившимся подарком Бёдмора?

— Мама…

— Теперь, когда ты сумела принять покров Хозяина Холодной воды, стало ясно: в семя своё Буривой вложил не проклятие, а благословение. Дочь свою, принадлежавшую Чёрному камню, Бёдмор отсёк, а вот внуков… Внуки способны получить и память, и силу, пути перед ними открыты. Ты — лучшее, что только могло произойти, Ольха моя. На такой благодатный исход я надеяться даже не смела.

Айли отвела взгляд от самоцветных мозаик и улыбалась мне с какой-то мягкой, безграничной и абсолютно умиротворённой нежностью. Она была по-настоящему покойна и счастлива в этом момент.

Я же чувствовала, что в душе приливной волной поднимается ужас.

— Мама, ты поэтому решилась завести ребёнка именно с папой? И именно в тяжёлом мире?

— Конечно, — кивнула она. — Наиболее высоки были шансы, что у моих детей начнутся проблемы после первого прикосновения к силе. Мир с неудобной, «тяжёлой» энергетикой — как раз то место, где подобный изъян не стал бы для тебя приговором. Борис был тем Владичем, который не поставил бы такое своему ребёнку в укор. С ним… можно было попытаться. Рискнуть.

Детали головоломки вставали на место, и картины прошлого открывались передо мной совсем в ином свете. Рассказ о том, что Айли из Чёрного камня согласилась войти в ветвь Гнева всего лишь наложницей, шит был белыми нитками. Это ж надо совсем не знать мою маму, чтоб поверить, что она из страха согласилась принять такую «защиту». И «статус». Чушь. Если б Айли пожелала, мигом нашёлся бы для неё в правящем роду какой-нибудь младший троюродный дядя. Стала бы законной женой, вышла из тени Чёрного камня, со всей честью склонилась перед новыми предками.

Но мама решила иначе. Она выбрала — и это был именно её выбор, тут я не сомневалась — самого Великого князя. Не имея при этом возможности выполнить главное, едва ли не единственное требование, что предъявлялось к Великой княгине. Дочь Бёдмора не знала, сможет ли родить мужу сильных наследников.

Раньше — не знала.

— Ты не хотела, чтоб отцом твоих детей стал Великий князь Владивод.

Айил тихо, и как-то совсем невесело рассмеялась.

— Всегда ты умела делать выводы, Ольха мая, — сказала она. — Я испугалась. Стойкость человеческая не беспредельна, и я знала, что молча смотреть, как умирает моё дитя, не смогу.

— Как «умирает»? Почему?..

— Потому что наследнику Великого князя, который родится калекой, жить никто не позволит. Речь идёт о самом существовании Края Холодных озёр. Когда ставки столь высоки, можно забыть о законе, справедливости, правде. Если подданные не увидят в княжиче должной удачи и силы… Я отучилась надеяться на лучшее, родная моя. И в великодушие людское давно уж не верю.

— И тогда, — медленно, точно вслепую пробираясь по цепочке слов к выводу, продолжила я, — тогда ты решила испытать сначала судьбу. Родить тренировочного ребёнка. Для проверки своих подозрений. Не так ли?

Улыбка мамы вроде и не изменилась совсем, но появилась в ней вдруг жёсткость. Опасность. Я пересекла черту, и надо было сдать назад, извиниться. Надо…

Я не могла. Я смотрела в синие-синие очи Айли из Чёрного камня и ожидала ответ.

— Я, — раздельно проговорила моя чудовищная и прекрасная мать, — родила ребёнка, который при любом исходе имел бы шанс выжить. Я ни о чём не жалею, Ольха моя. Борис из Белой ветви горд и счастлив, что ты — его дочь. Мы с твоим отцом поверили друг другу, наше дитя появилась на свет в согласии и надежде. Ты — чудо, Ольха. Истинное, настоящее чудо. Помни об этом.

— Я буду помнить.

Тем более, хорошая память делать выводы никак не мешает. По всему выходило, что теперь, когда чудо свершилось, маме можно будет завести и настоящих детей. Правильных наследников, с подобающим воспитанием. И родословной.

У меня хватило самообладания не задавать подобного вопроса вслух. Тем более, когда ответ и без того очевиден.

Это было — как если бы мои родители ещё раз развелись. Расстались навеки, но теперь не только в своём будущем, но и в прошлом. Очень хотелось кричать. Топать ногами, швырнуть чем-нибудь в бесценные стены, заплакать. Или, напротив, безумно, истерично смеяться.

Я ведь, сама того не замечая, уже и рот успела разинуть: как же, «наследница»! Потерянная княжна! Долгожданное дитя двух династий!

Когда мама и Великий князь Владивод…

(Вьюн, это и правда был Вьюн, он выжил, он вырос, он вступил в наследство и обрёл свою полную силу! А затем — своего брата и моего деда убил? Получив от него немыслимое проклятье? Что случилось тогда? И был ли Великий князь действительно братом по крови Бёдмору?.. Вьюн не мог взять в жёны родную племянницу — хотя, почему же не мог? В исторических хрониках Змиевичей подобные мелочи не волновали…)

Не могу сейчас об этом думать. Хорошо же. Подумаю о чём-то другом. Благо тем для размышлений хватает.

Я осторожно приняла протянутую мамой очередную чашку и вежливо пригубила. Компот из яблок и кураги, весьма сладкий, с медовым привкусом и добавлением незнакомых мне ягод. Сама не заметила, как под одобрительным взглядом выпила почти половину обжигающе горячего взвара. Вздохнула.

Раз пошёл такой разговор…

— Тогда, в конце августа, — тихо заговорила я, гипнотизируя взглядом глубины пузатой и вместительной чаши. — Перед самым началом занятий в Лицее. Когда меня подстерегла стая огненных птиц и попыталась похитить. То нападение на многое заставило взглянуть по-другому. Оно тоже было… твоих рук делом?

— Разве не очевидно? — невозмутимо спросила Айли.

— Нет, — ровно ответила я, — объясни, пожалуйста. Доходчиво и простыми словами.

— Не я организовала тот бездарный налёт, — фыркнула мама, всем видом показывая, что уж она бы с задачей справилась и лучше, и чище. — Но я позволила информации, а также инструментам в решающий момент попасть в руки к проявившему особое упрямство недругу. Нужно пояснять зачем?

— Чтоб повлиять на моё решение.

Смех в ответ, тихий, искренний, звонкий:

— Каково самомнение! Нет, Ольха моя. Чтоб повлиять на решение Илян. Хотя и тебе та доза суровой реальности исключительно на пользу пошла. Будешь спорить?

— Не буду.

— Трое местных, что пытались нас в тот день задержать, к моим планам и вовсе не имели ни малейшего отношения. Исключительно своей волей действовали, чудаки, духом и разумом скорбные. Но повеселили меня, конечно. Согласись, всё вышло на редкость удачно!

— Смотря для кого.

— Для тебя, Ольха моя. Самым лучшим образом сложилось всё именно для тебя. И сердце моё, материнское, радуется просто безмерно!

Я залпом допила чуть остывший компот, прячась за ним от необходимости формулировать что-нибудь внятное.

Самое страшное: она ведь абсолютно права. Пережитые тогда ужас и боль стали не преградой мне, а напутственным, жёстким и необходимым пинком. Позволили распрямиться, подняться над привычной рутиной. Взлететь дальше, и быстрее, и выше.

Но признать это вслух? Ни за что. Никогда.

— Разве было б так плохо, — вопрос мой был тих, не подразумевая ни спора, ни ссоры, — разве было б ужасно, если б я в этот мир за тобой не пришла? Осталась бы дома. Изучала ядерную физику и языки программирования. Искала путь в космос. Что тут дурного?

Она улыбнулась, снисходительно и словно бы с жалостью:

— Не скажи. Вот Галка твоя, например, тоже изучала ядерную физику и была, как говорят, в науке сей весьма хороша. И как тебе? Нравится? Хочешь жить такою судьбой?

Вообще, не особо. Но у мачехи был мой папа, а значит, остальное рано или поздно приложится. И с научной карьерой её, и с судьбой всё в итоге решится очень неплохо. Впрочем, высказывать подобные мысли в лицо женщине, получившей со стороны отца от ворот поворот, определённо не стоило.

— Галка — не моя и моей никогда не была, — это был уход от ответа, но я понимала, что по-настоящему говорить здесь не о чем. И наверное не с кем.

Айли… любила меня. В этом не было ни малейших сомнений. Она лучше знала окружающий мир и людей в нём. Она видела путь, когда я тонула в сомнениях.

Мама для меня, своей дочери, всегда желала только добра. И в будущем тоже продолжит желать. Подобающего. Достойного. Самого, в её представлении, лучшего.

Я не видела способа, которым грозную эту заботу можно было бы втиснуть хоть в какие-то разумные рамки.

— Спасибо, — хрипло проговорила я, возвращая маме чашку, и вымученно улыбнулась. — Мне стало значительно лучше.

— Прекрасно, — легко согласилась Айли. — Для окончательной ясности: Евгения из Талых Глубин, приведя тебя к чёрным вратам, действовала по моему приказанию. Она не будет наказана и должна остаться твоим главным куратором.

— Да, мама, — хрипло сказала я и в бешенстве стиснула зубы.

Спорить с Айли, когда говорила она в таком тоне, бессмысленно. Но торг… Торг был возможен.

— Евгения — твой человек и наказание для неё определяешь ты, — даже если это — отсутствие наказания. — Но Лесьяр в таком случае… Лесьяр будет мой. Я сама решу, что с ним сделать. А ты — не станешь вмешиваться, даже если моё решение тебе не понравится.

Мама поджала губы, синие очи полыхнули недоброй, грозовой тьмой. Условие её разозлило. Злила вся ситуация, сама мысль, что кто-то мог счесть, будто её дочерью можно пожертвовать. Подобная наглость взывала о неотвратимом и жёстком возмездии.

Я взгляда не отвела. Смотрела молча и очень упрямо.

— Ты не станешь натравливать на Талые Глубины директора Лицея. Или Золотую Илян, — выдвинула Айли встречное требование.

— Как скажешь, мама.

— Ладно же. Договорились. Метаморф теперь твой — и с неудовольствием Пламенных, если перегнёшь палку, разбираться будешь тоже сама! А теперь поднимайся. В шкафу мои старые платья. Оденешься — и я отведу тебя в классы.

Она с лёгкостью танцующей феи вскочила на ноги. Подхватила поднос с каменной столешницы, понесла пустую посуду куда-то наружу. Значит, слуги в эти палаты не допускаются. Даже доверенные, даже заклятые на абсолютную верность. Нужно запомнить.

Я медленно встала, чувствуя себя древней, двигающейся через силу старухой. Проковыляла к алькову, что выполнял здесь функцию гардероба: пара шкафов, высокое, в полный рост зеркало в резной раме — такое, что его легко представить дверным проёмом.

Ингихильд из Хольми ходила меж зеркалами дворца точно по настежь открытым дорогам. Вьюн этот её талант перенял.

Вьюн. Широкие плечи. Волосы, собранные в тёмные косу. Взгляд, точно отблеск зелени на древней стали.

Вьюн был жив. Вьюн был Владиводом, Великим князем, владыкой Края Холодных озёр. Вьюн, мой брат. Мой дядя.

Мой… отчим?

Память Бёдмора нахлынула, точно солёный прилив. Эта женщина, что только что вышла за дверь — моя дочь? Колдунья из Чёрного камня, ведьма в старом значении этого слова. О чём Вьюн думал вообще? Он спятил? Ему жить надоело? Я…

Я мучительно сжала руками гудящую голову. Не рассуждать. Не пытаться просчитывать. Не пытаться понять всё и вспомнить. Добраться до дома, до кудели и пряжи. Связать очередное звено ажурной, невесомой цепи, что ляжет поверх памяти крови. Пока же — просто не думать.

Просто забыть.

Я открыла тяжёлый, вырезанный из цельного дерева шкаф. В лицо дохнуло запахом сушёной лаванды. Здесь действительно были старые платья — быть может, и те, в которых Айли и сама когда-то ходила в Лицее. Ткань цвета горького шоколада, тончайшие кружева — кремовые, золотистые, чёрные. И, конечно, строгий «закатный» крой: с узкой талией, длинной юбкой и неизбежным корсетом.

Я застыла, прикусив губу. Зажмурилась почти что до боли. Все эти шнуровки и шлейфы — это не просто так. Это создаёт в глазах окружающих образ. Мама говорила… Я должна…

Вдох. Длинный, на четыре счёта прочувственный выдох.

Что-то в душе с тихим шелестом надломилось. Наследие. Послушание. Предначертанный путь. Понимание и исполнение должного.

Точно панцирь, который пошёл тонкими трещинами. Точно змеиная шкура, что мучительно, с болью и яростью, сползала с хвоста, открывая существо совершенно новое. Нежное, пока ещё чудовищно уязвимое, с тонкой, чувствительной кожей. Но куда более гибкое и способное к росту. Уже сейчас смертельно опасное.

Наследница… Да катись оно всё под гору да с крутыми подскоками! Пусть кому надо, тот и «наследует»!

Я решительно полезла дальше в глубины огромного шкафа. Наряды для верховой езды и выхода в город. Туники, накидки, хитоны, жакеты, рубахи. Плащ-пенула, парадный плащ-палудаментум. Парадные далматики… Вот.

Я достала платье. Светлое, очень простого кроя, из мягкого домотканого льна. Потрясающего качества ткань, не мнущаяся и при этом отлично держащая форму. По вороту, рукавам и подолу широкими полосами золотое шитьё — мощнейший защитный узор, прекращающий тонкую ткань мало что не в полноценный доспех. То, что и нужно.

Расслабленно, без тени сомнений, я натянула удобную, нигде не давящую и не стеснявшую движений одежду. Приколола на новое место брошь, поправила воротник-стойку. Твёрдо встретила взгляд изучающей меня из зеркала юной, но уже вполне ядовитой змеи.

— Так тому и быть, — сказала самой себе.

Шагнула навстречу своему будущему — и прочь из дворцовых покоев.