Мириам я потом видела еще один раз – через три года. Шла я по Фэрфакс, ела мороженое – мятное шоколадное, без топинга, – и тут увидела, как она идет ко мне. Перед собой она толкала широкую коляску с двумя младенцами – похоже, двойняшками. Волосы у нее были убраны под берет.

«Это не она, – подумалось мне. – У тебя глюки».

Но мы сходились ближе, и я поняла, что никто другой это не может быть. Я узнала точное созвездие родинок у нее на шее – то же самое. Я отлично их знала – сперва по себе, потом по ней. Я всегда буду их знать.

Мириам, конечно, тоже меня узнала. Наши глаза встретились, мы смотрели друг на друга пристально. И я почувствовала, что у меня наворачиваются слезы. А потом у меня губы изогнулись в улыбке, и Мириам тоже улыбнулась мне. И кивнула мне – не как человеку, которого когда-то знала, а как дружелюбному прохожему, который уставился с восхищением на нее и на детей. Останавливаться ни я, ни она не стали.

Я подумала, сохранила ли Мириам ту глиняную фигурку или выбросила прочь. Интересно мне было, за кого она вышла и не родители ли ей быстро подыскали пару из-за того, что случилось. Но что-то подсказало мне: не та это часть истории, которую мне положено знать. Скорее всего, мне полагалось лишь узнать, что у нее двое младенцев и она счастлива быть им матерью независимо от того, любит она или не любит мужчину, с которым живет.

День был теплым для осеннего, даже в Лос-Анджелесе. У меня приближались концерты на Восточном побережье, и мать собиралась в Нью-Йорк смотреть мое выступление. Мои волосы, так и не отросшие, ей не нравились, но насчет моего веса она не шумела. Я ей велела оставить все материнские шутки на эту тему.

После Мириам я встречалась с одним мужчиной и одной женщиной. Мужчина был комик, а женщина – священник унитарианской церкви в Пасадене. Об обоих я матери рассказала. Она огорчилась, что с мужчиной не вышло всерьез.

В ту ночь ко мне во сне явился рабби Йехуда-Лива бен Бецалель. Я его три года не видела, и я ему сказала, что до сих пор не всегда знаю, что на самом деле, а что нет. Он мне ответил, что слово голем по-английски означает «бесформенная масса». Но на иврите то же слово значит «недоделанная субстанция».

– А что случилось с твоим големом? – спросила я. – С тем, знаменитым?

– А! За капельку любви расплачиваться приходится всю жизнь. – Он засмеялся. – Последнее, что я о нем слышал, – он уехал за какой-то женщиной в Нью-Йорк, в еврейский театр.

Я спросила у рабби, где мне его найти, когда мне снова понадобится его мудрость. Он мне напомнил, что это я его создала.