Я сидела в авокадово-зеленой гостиной, разглядывая фотоальбом с заглавием: «Израиль: введение». Мириам еще не спускалась, у меня под ногами ползал Эзра.

Вошла миссис Швебель. Она не стала предлагать мне ни халу, ни чай. Только посмотрела на диван, где я сидела, вздохнула и снова вышла. Я не поняла, кто был причиной вздоха – я или Эзра. И это меня беспокоило. У нее на лице выражалась озабоченность, даже неприязнь, и углы рта были опущены, будто она собралась чихнуть и остановилась. И непонятно мне было, надо мне пытаться как-то подлизнуться, успокоить ее, или сидеть не дергаться. Я осталась сидеть.

Я разглядывала фотографию Купола Скалы, резную синюю плитку и сияющий золотой купол. «Кубат ас-Сахара: исламское сооружение седьмого века, заключающее в себе скалу, с которой, как утверждается, Мухаммед вознесся в небо» – так гласила подпись под фотографией.

Я подумала о своих бабке с дедом: какие чувства вызывала эта красивая мечеть у них? Нравилась ли она им так, как весь прочий Израиль? Вряд ли.

Каково это – так сильно любить нечто и при этом воспринимать его совершенно неправильно? Что значит – на самом деле любить не предмет, а свое представление о нем? Отменяет ли это любовь? Если нет, остается ли такая любовь настоящей?

Миссис Швебель снова вошла в гостиную:

– Рэйчел, – сказала она, – не будешь ли ты так добра прикрывать руки, пока ты в нашем доме?

И правда, я все еще была в футболке, надетой на ночь, а она доходила только до локтей.

– Ой, блин! – Я всплеснула руками. – Простите, пожалуйста!

– Эзра, пойдем со мной, – сказала она.

Я встала и вышла за ней из гостиной, Эзра полз следом. И почему я такая идиотка?

В холле мы столкнулись с Мириам, спускающейся вниз.

– Привет, мам! – сказала она.

Миссис Швебель посмотрела на нее пристально и переспросила:

– Что?

– Привет, говорю.

– Привет, – бросила она сухо.

Когда миссис Швебель скрылась в кухне, я придержала Мириам в холле.

– Эй! – шепнула я. – Надеюсь, все в порядке. Твоя мать сегодня… странная.

– Тсс! Тише говори!

«Прости», – показала я губами.

Впервые на моей памяти Мириам выразила свое недовольство. Она поманила меня дальше в коридор, прочь от кухни.

– Вот почему я не хотела звать тебя на шаббат, – прошипела она.

– Почему?

– Сама знаешь. Не надо было тебе вчера наверх подниматься.

– Нельзя сказать, что ты меня из комнаты выставила.

Мы замолчали.

– Прости, – сказала я наконец. – Я же не хочу вбивать клин между тобой и твоей матерью.

– Но ты это и делаешь!

– Ты думаешь, она знает?

– Прямо так, чтобы знала – вряд ли. Но что-то чует. Она женщина умная.

– А тебе не все равно?

– Что именно?

– Что она думает?

– Совсем не все равно. Я ее люблю.

Вот такая любовь мне была непонятна. Не из любви я слушалась мать, на самом-то деле. Это из страха, типа, как человек слушается наказующего бога. В конечном счете я всегда страшилась, что, если не угожу своей матери, она меня раздавит. Но я верила, что Мириам не все равно именно из-за любви.

– Даже если она в корне не права?

– Не права в чем? – спросила Мириам.

– Что две женщины, это… отвратительно.

– Да, даже если не права, – прошептала Мириам. – Но она права.

Меня как в горло ударили. Язык во рту стал толстый и шерстяной.

– Мне сейчас уехать? – спросила я.

– Нет! Это показалось бы странным. Тебе придется остаться.

Я подумала про рабби Йехуду-Лоева бен Бецалеля в цветке каллы. Он говорил, что мы с Мириам – мицва. Я хотела было ей сказать, что нам знаменитый раввин шестнадцатого столетия, загадочный пражский раввин дал свое благословение.

– Окей, – сказала я.