Трусы у Мириам были хлопковые, закрытые, скрывающие все-все-все, до последнего лобкового волоса, охраняющие ее от моих желаний. Практически это были панталоны, и я стояла у себя в спальне на коленях, накрытая ее юбкой, дергая за хлопок.

А сняла их она. Потом с видом благодетельницы сняла и юбку. Волосы на лобке у нее были рыжевато-русые, от ляжки до ляжки она была покрыта густыми ароматными их кудрями. Мириам села на край моей кровати, раскинулась на спине поперек одеяла, голову положила на мою подушку и посмотрела на меня.

– Ты так хороша, – выдохнула я. – Так хороша.

Она закрыла глаза. А когда открыла – улыбалась.

– А еще?

Я улыбнулась в ответ:

– Великолепна.

Я легла рядом и поцеловала ее в губы. А потом пошла целовать вниз по голому телу, приговаривая:

– Такая роскошная. Такая красивая…

Сунулась лицом в мягкую штетловскую шерсть.

– И чертовски вкусная.

Ощутив вкус ее сока, я была поражена ощущением вневременности, будто все это уже было раньше, где-то далеко с нашими предками в России, в Литве, в Польше, в Молдавии. Мы – две возрожденные еврейки из штетла, две женщины, которые в прошлой жизни знали друг друга и были в любовном союзе. И все, что происходило раньше и происходит сейчас, будет происходить вечно. Это любовь, которая всегда существует между женщинами. И будет существовать и дальше, мы эту любовь несем миру. Ее излучают окна моей квартиры, через весь город, над ущельями и горами, прямо в ночное небо.

Я вылизывала ее с эмпатией, так, как хотела бы, чтобы вылизывали меня. Я теребила языком клитор, дразня ее, давая ей понять, что я знаю, где локус наслаждения, и пойду туда, но еще не сейчас. И я, дразня ее, ощутила легчайшее дуновение запаха кала, исходящего из-под ее тела. Так пахнет удобренное небо: торф, почва, дерн, суглинок. Это был чудесный запах, потому что шел от нее. Я хотела проделать весь путь вниз, ощутить вкус подпочвенного ила, самые глубокие тайны. Но продолжала лизать Мириам так, как хотела, чтобы лизали меня: легкими быстрыми поглаживаниями клитора, будто у меня в языке вибратор. Я делала это и быстро, и нежно. Я была как колибри на цветке, как цикада, как трепещущее веко.

Мириам стала стонать и извиваться, я прибавила оборотов. По буквам произнесла ей в клитор слово «Л-Ю-Б-О-В-Ь». Произнесла по буквам «Б-А-Р-У-Х А-Ш-Е-М». Произнесла по буквам «Э-М-Е-Т» и «М-Е-Т», «И-С-Т-И-Н-А» и «С-М-Е-Р-Т-Ь». И дальше приговаривала на своем собственном языке. Слова ничего не значили, но для нас с Мириам они имели смысл. Она просто наслаждалась ритмом, а моя речь стала быстрой и лихорадочной и я точно знала, какое горючее нужно сейчас Мириам.

Я взяла в рот ее клитор целиком и присосалась, присосалась так, что ее раздуло, она вся стала сочным куском мякоти.

И вдруг она совсем перестала двигаться, и стоны ее стихли. Она застыла, напряженная, схватив меня двумя руками за голову, и я поняла, что она собирается кончить, и захотелось ее трахнуть пальцами – но я сдержалась. Я проникну в нее в следующий раз.

Она вздыбилась, подбросив мое лицо, и затряслась, кончая. Блин, это было чудо! Она позвала меня по имени:

– Рэйчел!

А потом простонала:

– Ох, как же с тобой хорошо!

– Ох, как же ты хороша, – отозвалась я.

– Ох, как же мне хорошо!

И она заплакала.

– Вот и хорошо, – сказала я.