В ту ночь мне снились белые лилии. Меня мучил голод, и я была на поле, где они росли, и слизывала с лепестков дождевую воду в попытке наполнить живот. И пока слизывала, старалась, чтобы ни лепестки, ни пыльца не попали в рот, потому что лилии ядовиты. Но я так изголодалась! И в какой-то момент, когда я засасывала капли с лепестка, непроизвольно сомкнула на нем зубы, и жевала, и всасывала сок изнутри. Это очень меня заводило – делать то, что мне делать не полагается. И приятно было кормить себя с ложечки этим землистым, растительным вкусом. И я съела этот лепесток до самого стебля.

– Я не умираю, – сказала я, – не умираю.

– Конечно, нет, – сказал голос. – На еврейские похороны цветы не приносят.

Это был рабби Йехуда-Лива бен Бецалель. Он стоял в чашке высокой белой каллы, единственная калла среди лилий, и она вздымалась к небу как взметенная фанфара.

– Привет, рабби, – сказала я, слизывая с губ пыльцу.

– Привет, Рэйчел, – ответил он, вывесив длинную бороду за край цветка, как Рапунцель. – Ты молодец, Рэйчел, что стала хорошо кушать. Это, как ты знаешь, мицва.

– Они же вкуснейшие!

– Да, мне говорили. Я воздерживаюсь – некошерные. Мне можно только каллы.

– А!

– И это интересно, потому что, если обратишь внимание, лилии полевые имеют форму звезды Давида. Есть у Бога чувство юмора.

– Еще какое, – согласилась я, вгрызаясь теперь в стебель лилии. – Ничего, что я их ем у тебя на глазах?

– Давай, не стесняйся, кушай. Я просто хотел тебе сказать: это очень хорошо, что ты доверяешь своим кишкес.

– Кишкес?

– Нутру, чутью, интуиции.

– Доверяю?

– Ну конечно! Ты же им доверилась. В смысле, ты не стала напирать это делать с Мириам, что тоже, кстати, мицва, но в одном ты была права. Ты ей нравишься.

Раздался громкий гудок. Как гудок конца периода в баскетбольном матче, только откуда-то сверху.

– Любит Бог баскетбол, – засмеялся рабби, но вид у него был испуганный.

А гудок загудел снова, и у рабби глаза расширились. Меня охватил ужас от мысли, что все: конец игры. Мне удалось отравиться, и гудок сообщает мне, что скоро я умру.

Я открыла глаза, проморгалась, увидела часы. Они показывали 1:15. Значит, осталась еще минута пятнадцать секунд игры. Потом до меня дошло, что я у себя дома, и то, что я слышала, был не сигнал приближающейся смерти, а сигнал домофона.

Мне стало страшно, и я залезла глубже под одеяло. Домофон зазвонил снова – на этот раз несколько дольше.

Я сбросила одеяло, встала, оскользаясь на гладком полу в шерстяных носках, и прошла к домофону.

– Да? – спросила я досадливо.

– Привет, это Мириам.

Я ее приглашала?

– Секунду! – отозвалась я.

Подтянув носки, я побежала в коридор, но по дороге сообразила. Развернулась и снова вернулась в квартиру.

Кишкес.

Я нажала кнопку домофона:

– Поднимешься ко мне? – спросила я.