В перерыв на ланч я пошла в «Йо!Гуд» посмотреть, не работает ли сегодня Мириам. Конечно, никакого йогурта я бы сейчас съесть не могла, да и вообще никакой еды. А значит, поняла я, иду я только ее увидеть.

– Привет! – сказала она. – Я уже гадала, увижу ли я тебя снова.

– Привет! – ответила я и улыбнулась до ушей.

– Сделать тебе что-нибудь особенное?

– Нет. Я просто пришла повидаться.

– А!

Мариам улыбнулась в ответ и стала похлопывать по прилавку пластиковой ложкой.

То ли это было нервное движение, то ли она выстукивала какой-то победительный ритм: «Та-та-та-та! Я рада, что ты пришла увидеть меня, Рэйчел! И я вот этим стаккато о том сигнализирую!»

А что это значит – «рада»? Такой есть широкий спектр разных «рада», от платонического интереса и до любовной истерики. Я когда-нибудь прочту истинный тембр ее радости, пойму источник, из которого она исходит? То ли это «Ты отличная девчонка, Рэйчел», то ли, дай бог, «Как же я тебя хочу!» Кажется, сдохну, если в ближайшее время это не выясню. Про себя я знала, что хочу быть рядом с ней – очень хочу. Что хочу попробовать на вкус все ее родинки: и карамельную на щеке, и шоколадную каплю на адамовом яблоке, и две капельки молочного шоколада слева.

– А что это за мелодия?

– Какая?

– Ну вот, ложечкой стучишь.

– А!

Она и не замечала, что стучит. Сейчас она положила ложечку на прилавок, потом передумала и бросила в мусор. В магазине никого, только мы вдвоем.

– Я б покурила, – сказала она. – Пойдем подымим?

Я кивнула.

Мириам прикурила, прищуриваясь от солнца. Я ей протянула свои темные очки, она взяла. «Рэй-бенс», стиля «Блю бразерс», и на ней они выглядят смешно. Будто она из свадебного оркестра.

Протянув мне зажженную сигарету, Мириам прикурила для себя и глубоко затянулась, а когда выдохнула, казалось, будто она мертвые петли дымом вычерчивает. Они красивы, на самом-то деле – цепочка идеальных кругов в лучах солнца.

– Кольца выдуваешь? – спросила я.

– Что?

– Дымовые кольца.

Подняв руку, я ткнула пальцем в середину одного кольца, но стоило мне прикоснуться, и кольцо расползлось ленивым облаком. Мириам засмеялась из-за очков. Они были слишком для нее угловатые, и я стала думать, какие бы смотрелись лучше. Вот круглые, скажем, с зеркальными стеклами. Они были бы ей к лицу и придавали богемный вид: Мириам как Мама Гасс, или Мириам как богиня каньона. А могла бы и ностальгию ранних шестидесятых – Голливудский улей: Мириам с оправой «кошачий глаз» – белой, или в клеточку, или вишнево-красной. И я решила, что обязательно ей куплю пару и принесу в подарок. Пусть тогда курит на солнце, когда хочет, и стильно будет.

Мне ей всякого рода подарков хотелось накупить. Я притворялась, будто моя щедрость растет из благодарности, из нежности, но на самом деле в моем желании дарить была мотивация и поглубже. Мне хотелось ее «усовершенствовать» как проект, сделать ее моднее. Тут моей доброй воли было столько же, сколько и страха.

Жители ЛА всегда рекомендуют не столько для реципиента, сколько для себя самих. Они навязчиво советуют фильмы, сериалы с «Нетфликса», будто их ассоциация с каким-то СМИ пропитала их сексапилом, интеллектом и неодолимыми капризами. Когда я чувствую, что на меня давят рекомендацией, я просто вру, что уже видела: только так мне удается избежать пересказа сюжета. Неужели всем нравится все? Ведь столько есть плохого искусства. Я предпочитаю работу уже умерших. По крайней мере, их в «Твиттере» нет.

Но в своем желании курировать Мириам я стала таким же навязчивым рекомендателем. Мне хотелось показать миру, как она красива, представить другой тип красоты и вот самим этим действием частично завладеть ею. Я чувствовала, что если мир примет Мириам, я что-то в себе залечу, что-то исправлю в жизни юной Рэйчел. Но я не верила, что миру хватит ума постичь ее красоту, и потому подслащала блюдо небольшими эстетическими улучшениями.

– Я знаю, что ты шаббат никак не отмечаешь, – сказала она. – Приезжай сегодня к нам на ужин. Настоятельно прошу, тебе понравится.

Она хочет меня представить своим родным? Это казалось очень интимным и несколько слишком быстро. Или это в ней избыток платонической дружбы, добрая и великодушная натура и без всякой влюбленности? Она совершает мицву: протягивает руку помощи сестре-еврейке, у которой тут нет родных. Внутрисемитское сочувствие, декорум диаспоры. Правильный поступок, иначе говоря.

– Не могу, – ответила я.

– Почему вдруг?

– А, ладно, – сказала я. – Могу.

– Изумительно!

Она невыносимо мила, когда докуривает сигарету, затаптывает окурок и хлопком сцепляет ладони, будто говоря: «Вот так!» И в момент хлопка левая рука бросает тень на ладонь правой, и тень эта овальная. Выглядит как глаз.

И на миг мне действительно подумалось: а не глаз ли это у нее на правой ладони? Глаз мне подмигнул, я захлопала глазами в ответ – и видение пропало.