Мир сжался до размеров стола, за которым они сидели. Огонь в очаге продолжал свой тихий, сытый танец, тени лениво ползли по стенам, но Сайлас ничего этого не замечал. Его вселенная сузилась до лица напротив – лица девушки, которую он назвал Новой.

Он все еще оставался на скамье, локти упирались в колени, а сплетенные пальцы поддерживали подбородок. Его глаза, обычно ясные и спокойные, как гладь лесного озера в безветрие, стали мутными. В них плескались растерянность и тень страха. Но не за себя. Это был страх творца перед девственно-чистым холстом, страх садовника перед невозделанным клочком земли. Страх ответственности.

Что делать?

Отправить Нову обратно, за дверь? Но куда? В белую пустоту, из которой она явилась? Обречь на гибель от холода, который она, по какому-то чуду, не чувствовала только что? Это было немыслимо. И противоречило кодексу его заведения: давать приют потерянным. А кто мог быть более потерянным, чем она?

Оставить здесь? Но кем? Как гостью, которая не может заплатить? Как прислугу, которая не знает, что такое работа? Как… дочь? Это слово пронеслось в его сознании и обожгло холодом. Он бежал от привязанностей, закрылся в убежище на краю мира, чтобы быть Хранителем чужих чувств, а не слугой своих собственных. Он поднял на Нову глаза.

Она сидела прямо, как прилежная ученица, положив ладони на колени. Не ерзала, не выказывала нетерпения или скуки. Она просто наблюдала. Ее огромные пустые глаза, в которых отражался медовый свет лампы, были прикованы к его лицу. Нова следила за каждым его микродвижением, за тем, как хмурятся брови, как подрагивают усы. А потом она моргнула. Медленно, плавно. Раз. Два. Ее длинные ресницы опустились и поднялись, как крылья бабочки. Это выражение было гораздо понятнее слов.

Она ждала. Ждала от него сигнала. Инструкции. Слова. Он был для нее единственной точкой отсчета в этом непонятном мире. Он дал ей еду, он дал ей имя. Теперь она ждала, что он даст ей смысл. Сайлас почувствовал, как тяжесть ее ожидания давит ему на плечи. Это была ответственность иного порядка, нежели та, что он испытывал, имея дело с обычными посетителями. Те приходили со своими историями, с уже сформированными душами. Ему нужно было лишь что-то отнять или добавить, подправить, подлечить. А здесь… здесь нечего было лечить. Здесь нужно было создавать с нуля.

Он медленно выпрямился, похрустел костяшками, потянулся. Снова стал тем самым могучим Сайласом. Решение еще не появилось, но ступор прошел. Нужно было действовать, делать хоть что-то. Он встал, подошел к Нове и, помедлив мгновение, протянул огромную, как лопата, руку.

– Пойдем, – сказал он. – Я покажу тебе твою комнату.

Нова посмотрела на его ладонь, затем на лицо. Она не знала этот жест. Но уловила интонацию. Поэтому повторила за Сайласом. Ее пальцы были тонкими и прохладными, как сосульки, – и казались хрупкими в его горячей, мозолистой руке. Это прикосновение было первым шагом в неизвестность для них обоих.

Сайлас повел ее не наверх, где располагались комнаты для редких постояльцев, а вглубь дома, за кухню, по короткому, узкому коридору. Воздух здесь был прохладнее, а запахи съестного сменились тонким, едва уловимым ароматом сухой лаванды и пыли. Сайлас остановился у последней двери, простой, некогда белой. Теперь облупившаяся краска обнажала теплое дерево. Он нажал на ручку, и дверь со скрипом, похожим на старческий вздох, открылась.

Сайлас вошел первым и зажег стоявшую на комоде керосиновую лампу. Теплый свет залил маленькую комнату, не похожую ни на одно другое помещение в «Полярном Нигде».

Если зал был мужским, основательным, то эта комната была девичьей. Но не детской. Это было убежище подростка, застывшее во времени, полное надежд и тихого протеста.

В центре стояла узкая кровать, застеленная лоскутным одеялом, сшитым из десятков разных тканей – здесь был и ситец в мелкий цветочек, и грубый лен, и даже кусочек бархата. У изголовья на стене висела вырезанная из дерева и раскрашенная неумелой, но старательной рукой карта мира. Однако это был не реальный мир. На этой карте вздымались континенты в форме китов, пестрели острова, похожие на летящих птиц, и темнели моря, названные «Морем Шепота» и «Океаном Несбывшихся Снов». Это был мир, в котором хотелось жить, а не тот, что простирался за окном.

Маленькое, затянутое морозным узором окно было завешено легким тюлем, на котором кто-то вышил серебряной нитью созвездия – тоже вымышленные. У окна стоял небольшой письменный стол, изрезанный и исцарапанный. На нем все еще лежала стопка пожелтевших листов, придавленная гладким морским камнем, и чернильница с засохшими на дне чернилами.

На полках вдоль стен не было магических артефактов или банок с эссенциями. Здесь стояли книги. Обычные бумажные книги в потертых переплетах: «Приключения капитана Гранта», «Остров сокровищ», сборник сказок о морских девах и небесных кораблях. Рядом с книгами умещались безделушки: коллекция разноцветных стеклышек, отшлифованных нездешним теплым морем; маленькая фигурка корабля с парусами из пергамента; засушенный цветок под стеклянным колпаком, хрупкий призрак далекого лета.

Это была комната-побег. Каждая вещь в ней кричала о желании быть где-то еще. О мире, где простираются океаны, а не ледяные пустыни, где гуляет легкий бриз, а не вечная метель, где обещаны приключения, а не бесконечное ожидание заблудших душ. Это была комната дочери Сайласа. Дочери, которая не захотела продолжать его дело, быть Хранительницей на краю света. Дочери, которая однажды собрала вещи и, оставив лишь эту пустую скорлупу мечты, ушла искать свое место.

Сайлас замер на пороге, и его лицо исказила такая давняя боль, что он на мгновение, казалось, состарился на десять лет. Он не заходил сюда месяцами. Лишь поддерживал относительный порядок, не в силах ни избавиться от этих вещей, ни смотреть на них.

Он обернулся к Нове, которая с невинным удивлением осматривала комнату. Она не могла понять смысла этих предметов, не могла прочесть тоску, застывшую в каждом из них. Для нее это была просто комната. «Ты будешь жить здесь», – сказал Сайлас, и его голос был глухим. Он не стал ничего объяснять. Просто развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь, словно запечатывая в этой комнате и свое прошлое, и ее будущее.

Нова осталась одна. Она медленно обошла комнату, касаясь кончиками пальцев вещей, которых не понимала. Провела рукой по шершавой поверхности деревянной карты, сняла стеклянный колпак и осторожно дотронулась до хрупкого, засушенного цветка, огладила пыльный корешок книги. Ее лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенности и легкого интереса. Для нее эти предметы были не символами чужой мечты, а просто набором форм, текстур и оттенков. И все же что-то в этой комнате ей нравилось. Возможно, уютная теснота, или мягкий свет керосиновой лампы, или тишина, нарушаемая лишь далеким завыванием ветра.

Когда через некоторое время Сайлас вернулся, он застал Нову сидящей на кровати и разглядывающей пестрое покрывало. Он принес ей простую ночную рубашку.

– Тебе… нравится здесь? – спросил он, сам не зная зачем.

Нова подняла взгляд и кивнула.

– Да. Нравится.

Сайлас горько усмехнулся про себя.

– Конечно, нравится, – пробормотал он так тихо, что она вряд ли расслышала. – Ты сейчас как губка. Впитаешь все что угодно. Любую информацию, любой быт. Понравится все, что дадут.

Он встал в дверном проеме, снова погрузившись в свои мысли. Сайлас знал, что делать дальше. Вернее, он знал, что можно было бы сделать. Решение казалось очевидным, как самый простой рецепт в кулинарной книге. Но следовать ему было нельзя.

В голове всплыл образ отца – такого же могучего, но более сурового человека с пронзительным взглядом, передавшего по наследству «Полярное Нигде» и его тайны. Сайлас почти слышал рокочущий, неодобрительный голос: «Мы Хранители, а не творцы. Мы помогаем людям нести их ношу, а не создаем для них новую. Кормить пустой сосуд чужими воспоминаниями – это обман. Это грех перед самой сутью памяти».

Но что тогда? Оставить ее такой? Пустой? Бесчувственной? Будто бы нищей, что знает только вкус черствого хлеба?

Он посмотрел на Нову. Она тоже смотрела на него, терпеливо и выжидающе. И вдруг его осенила мысль, почти пугающая в своей простоте. Может, у Новы и спросить? Она не ребенок. Она – неизвестность. Но у нее уже есть воля. Воля к тому, чтобы есть, чтобы жить. Может, у нее есть право выбора?

Сайлас сделал шаг в комнату, опустился на корточки перед сидящей на кровати Новой, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Он заставил себя встретиться с пустотой ее взгляда.

– Нова, – начал он медленно, подбирая доступные ей слова. – Ты… ничего не чувствуешь. Ни радости, ни грусти. Так ведь?

Она не кивнула, но стала внимательнее. Она понимала.

– Я могу… помочь тебе. Немного, – продолжил он с трудом, потому что шел против заветов отца, против всего, во что верил. – Я могу помочь тебе почувствовать. Тепло. Радость. Удивление. Но это будут… не твои чувства. Они будут чужими. Как та еда, которой я тебя накормил, но… для души.

Он замолчал, давая ей время осознать.

– Как ты относишься к тому, что я помогу тебе немного?

Вряд ли она поймет всю глубину этого этического вопроса. Но он дал ей выбор. И теперь ждал, затаив дыхание: позволит ли чистый лист нанести первый мазок краски?

Нова слушала его внимательно, слегка наклонив голову, словно пыталась уловить не только смысл слов, но и их скрытую мелодию. Она не хмурилась, не выказывала сомнения. Концепция «чужих чувств» была для нее такой же новой и абстрактной, как и концепция «своих». Радость, грусть, тепло – это были просто звуки, лишенные наполнения. И ей предложили узнать их значение.

Она смотрела на Сайласа еще несколько секунд, а затем на ее лице появилась едва заметная улыбка – улыбка бесхитростного согласия.

– Да, – сказала она просто и ясно. – Было бы здорово.

И только.

В этот момент все сомнения Сайласа, вся тяжесть отцовских заветов, все этические терзания – все это рассыпалось в прах. Он ожидал долгого раздумья, может быть, даже безотчетного страха перед неизвестностью. Но получил лишь восторженное «да». И этот ответ разом снял с него груз решения.

Он вдруг понял, что ему и не нужно было решать одному. Выбор уже был сделан ею. Он медленно поднялся с корточек, колени хрустнули. Вспомнил взгляд сурового бородатого мужчины – своего отца. На мгновение показалось, что тот смотрит с укором. Но потом Сайлас выпрямил спину.

Его отец ушел. Давно ушел в тот мир, где воспоминания не имеют значения. Он оставил после себя это место и здешние традиции. Присматривал за сыном с портрета в главном зале. Но время текло, даже ледники вокруг «Нигде» двигались. Правила были созданы для мира, лишенного перемен. Они не предусматривали появления девушки из ниоткуда.

«Теперь сами правила – это я», – подумал Сайлас, и эта мысль была не бунтом, а констатацией факта. Он – Хранитель «Полярного Нигде». И его долг – помогать заблудшим. А Нова была самой заблудшей из всех, кого он когда-либо встречал. Если старые карты не ведут к цели, нужно рисовать новые.

– Хорошо, – сказал он уже совсем другим, уверенным голосом. – Тогда завтра утром мы начнем. А сейчас – отдыхай. Вернувшись в зал, он подошел к стойке и налил стакан холодной воды. Пил большими глотками, чувствуя, как она освежает горло.

Эксперимент, от которого его предостерегали всю жизнь, должен был начаться. И к Сайласу вернулось уже позабытое чувство: смесь страха и азартного, почти мальчишеского предвкушения.

Стакан опустился на стойку с глухим стуком. Сайлас уже собирался пойти к себе, чтобы обдумать судьбоносный завтрак для Новы, как вдруг его внимание привлекло тихое гудение.

Он обернулся. Полярный поисковичок ожил. Ледяная стрелка, до этого неподвижно указывавшая на «покой», дрожала и медленно ползла по медной шкале. Она двигалась к отметке «путник», сигнал становился все громче.

«Вот как…» – пробормотал Сайлас, не ожидавший гостей так скоро.

Он на мгновение задумался, а потом его взгляд упал на свет из коридора, ведущего к бывшей комнате дочери. Идея возникла сама собой. Если Нова будет здесь жить, то должна привыкать к установленному порядку.

Подойдя к ее двери, он тихо позвал:

– Нова?

Она тут же появилась в проеме, уже в простой ночной рубашке, которая была ей немного велика. В глазах застыл безмолвный вопрос.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал Сайлас ровным, деловым тоном. – Кое с чем. Поисковичок… – он кивнул в сторону зала, откуда слышалось гудение прибора, – …видит существо. Оно идет сюда. Поесть.

Он повел ее в зал и указал на пол. В свете лампы были отчетливо видны следы Мальки. Там, где с его одежды нападал подтаявший снег, на половицах застыли разводы. Они нарушали уют заведения.

– После нашего гостя осталась грязь, – объяснил Сайлас так просто, как только мог. Он подвел Нову к чулану, достал оттуда ведро и половую тряпку. Затем показал, где набрать воды и как оттереть пятна. Его большие, неуклюжие на вид руки двигались со сноровкой.

«Пусть приберется», – сказал он себе. Затем повернулся к Нове:

– Нужно, чтобы здесь снова стало чисто. Чтобы пол был темным, без этих потеков. Ты справишься?

Нова смотрела то на ведро, то на следы, будто бы повторяла про себя последовательность действий. Это была ее первая в жизни осмысленная задача. Ее попросили не просто поесть или попить, а выполнить работу, за которой последует видимый результат.

Она взяла в руки влажную тяжелую тряпку. Опустилась на холодные половицы и, подражая Сайласу, принялась за первое пятно. Ее движения были неловкими, но в них читалось старание. Вскоре Нова казалась поглощенной процессом – тем, как размывается и исчезает след, а дерево снова становится темным.

Сайлас молча наблюдал за ней несколько мгновений. Она была похожа на ребенка, который только что открыл, что может менять мир вокруг. Пусть даже этот мир был всего лишь старым деревянным полом.

Убедившись, что дело спорится, Сайлас отошел. Ему нужно было приготовиться к встрече гостя. А Нова получила первый урок: стоит держать зал в чистоте, чтобы встречать посетителей наготове.

Сайлас заметил ее усердие, и в его голове начал формироваться еще более смелый план. Если она так восприимчива, то, быть может, переймет не только чувства, но и ремесло.

Стрелка поисковичка уже замерла на отметке «путник», что означало – гость совсем близко, у самого порога. Времени было мало.

– Нова, – позвал Сайлас. Его голос заставил ее вздрогнуть и поднять голову. Ее лицо было серьезным, на щеке – темная полоска от грязной воды.

Нова встала, ожидая инструкций.

– Оставь. Этого достаточно, – сказал Сайлас, кивнув на почти чистый пол. – Теперь – другое дело. Более важное.

Он подвел ее к стойке, к тому месту, где обычно сам встречал гостей. Вот только Нова, замершая у бара, показалась маленькой и хрупкой.

– Сейчас придет гость. Я хочу, чтобы ты его поприветствовала, – произнес Сайлас, и от этих слов у него екнуло сердце. Он доверял ей часть своего ритуала. – Теперь ты будешь мне помогать.

Он видел, как ее глаза расширились, но не от страха, а от осознания важности момента.

– Ничего сложного, – продолжил он инструктаж. – Когда гость войдет, ты должна будешь с ним поговорить. Я появлюсь позже. Эффектно, – он позволил себе легкую усмешку, которая тут же утонула в его усах. – Я всегда выхожу эффектно. А твое дело – начало.

Он положил тяжелую руку ей на плечо, заставляя выпрямиться.

– Просто спроси, как у него дела. Как настроение. Голоден ли он. Узнай, что привело его сюда. Будь… – он на мгновение запнулся, подбирая слово, – …радушной. Подари уют и тепло. Как то одеяло на твоей кровати.

Он не был уверен, поймет ли Нова метафору, но видел, как она впитывает каждое слово.

– Я буду здесь, – он указал на темный проем, ведущий в кухню. – Буду слушать. Не бойся. Просто поговори с ним. А потом я выйду.

В этот момент раздался тяжелый стук в дверь – не просьба, а требование.

Сайлас сжал ее плечо на прощание и скользнул в темноту кухни, прежде чем гость постучал опять.

Нова осталась одна. Она замерла за массивной стойкой, достающей почти до груди, и смотрела в сторону входа. Ее сердце – она впервые отчетливо это почувствовала – начало биться чаще. Не от страха. От ожидания. Ее первый экзамен должен был вот-вот начаться.

Тяжелая дубовая дверь содрогнулась от настойчивого удара, и Нова непроизвольно вжала голову в плечи. Затем она вспомнила слова Сайласа, выпрямилась и сглотнула. Дверь со стоном поддалась и медленно отворилась, впуская клубы пара. Показалась фигура, поглощенная мраком ночи.

Это был необычный путник. От него веяло древностью и чем-то нечеловеческим. Он был высок, двигался скованно. Сбросив на пол обледенелую накидку, он начал разматывать слои странной одежды – полосы просмоленной мешковины и задубевшей кожи.

Когда последняя тряпка, скрывавшая лицо, упала на пол, Нова застыла, забыв все инструкции Сайласа. Перед ней стоял не человек. Это был живой уголь.

Его тело было сложено из почерневших древесных обломков, плотно пригнанных друг к другу, как броня. Сквозь глубокие трещины, разбегавшиеся по рукам и торсу, пробивалось тусклое багровое свечение, словно внутри неустанно тлел невидимый огонь. Когда гость шагал, раздавался тихий треск, как от остывающих в костре поленьев.

Лицо его было высечено из той же древесины и обожжено. Грубые, но запоминающиеся черты – линия рта, массивный подбородок, впадины глазниц, в глубине которых мерцали два оранжевых угля, почти потухших, но еще хранящих вековой жар. От гостя исходил отчетливый запах – дух горелой смолы и раскаленного камня.

Нова смотрела на это существо широко распахнутыми глазами. Она не испытывала страха, потому что еще не знала, что такое страх перед иным. Для нее живой уголь стал еще одним невероятным явлением в полном чудес мире. А в тени кухонного проема Сайлас, который, конечно, видел все, напрягся. Его удивление было иного рода. Он знал о подобных созданиях, древних, выгоревших почти дотла энтах, которых называли угольками. Почти все они были Хранителями лесов, уничтоженных в катаклизмах, и редко покидали свои пепелища. Удивлял не сам облик существа. Удивляло то, почему оно пришло сюда.

Уголькам не подходила обычная пища. Они насыщались жаром, энергией. А еще… были падки на определенные переживания. Их притягивали потери, выгорание, боль. И появление подобного гостя сразу после того, как в «Нигде» очутилась Нова, не могло быть совпадением.

Сайлас нахмурился. Что-то было не так. И пока Нова собиралась с духом, чтобы задать заученные вопросы, он уже понимал: этот визит – не просто очередной обмен воспоминаниями. Это нечто большее. И, возможно, опасное.