Сайлас вышел из-за стойки-крепости. Его тяжелые шаги снова продавливали тишину, но теперь звучали торжественно. Он остановился у столика Мальки, возвышаясь над хрупким элифом, как древний дуб над лесным цветком. В руке Сайласа, появившись словно из ниоткуда, сверкнул инструмент.

Это была не медицинская игла. Длинная, тонкая, выточенная не то из полированной кости, не то из перламутра, она переливалась всеми оттенками лунного света. На одном ее конце было крошечное ушко, а другой гладко закруглялся.

– Не бойся, – сказал Сайлас тихо, почти шепотом. – Это не больно. Просто закрой глаза и подумай о нем. О том дне.

Малька послушно зажмурился. От его длинных черных ресниц на щеки легли тени. Он сидел совершенно неподвижно, губы сжались в тонкую линию. Он уходил в себя, в лабиринты памяти, ища ту самую нить, которую обещал отдать. Сайлас поднял иглу. Он поднес ее гладкий кончик к виску элифа и остановил, держа на расстоянии толщины волоса. Затем тоже закрыл глаза. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение стало уязвимым. Усы чуть дрогнули. Он перестал быть поваром, хозяином заведения. Он стал ныряльщиком за жемчугом, готовым погрузиться на глубину – в чужое сознание.

И он «нырнул».

Для Сайласа мир исчез. Пропали запахи кухни, скрип половиц, тепло очага. Окутала чужая тишина, чужое внутреннее море. Если Малька видел прошлое подобно фильму, то перед Сайласом предстал ландшафт воспоминаний. Топорщились колючие заросли страхов, простирались вязкие болота печали, сходили с гор ледники отстраненности. Сайлас плыл мимо них, не задевая, с невероятной осторожностью. Занося иглу, как багор, он искал тепло.

И вот – нашел. Туманную долину, залитую ровным золотистым светом. Манил нагретый солнцем камень, пахло речной водой и утренней свежестью. Из дымки к Сайласу струились эманации – спокойная радость, детское предвкушение, тихое сыновье обожание. Он нашел воспоминания о рыбалках с отцом.

Теперь нужно было выбрать одну. Не самую долгую. Не самую значимую. Ту, что обещал Малька. Кончик иглы, погруженный в туман, завибрировал, настраиваясь на нужную частоту. Сайлас нащупал одно конкретное переживание – оно было похоже на гладкий, теплый, чуть вытянутый камешек. Это воспоминание не таило азарта или восторга от пойманной рыбы. В нем запечатлелось ощущение летнего полуденного зноя, монотонное жужжание стрекоз над водой, мерное покачивание лодки и прочное чувство единения с отцом, который сидел рядом и молча смотрел на поплавок. Ничего больше и не было нужно.

Сайлас осторожно «подцепил» этот камешек кончиком иглы. Он почувствовал, как воспоминание отделилось от чужого сознания, оставив после себя лишь легкую прохладу, как от тени облака. Сайлас не крал. Он принимал дар.

С невероятной медлительностью он начал «всплывать». Постепенно возвращались запахи и звуки «Полярного Нигде». Он открыл глаза.

На самом кончике перламутровой иглы, там, где мгновение назад не было ничего, теперь висела крошечная, пульсирующая капля света. Она была янтарно-золотистой и переливалась, словно внутри нее плескалось жидкое солнце.

Сайлас отстранил иглу от виска Мальки. Другой рукой он достал из кармана фартука стеклянную баночку размером не больше наперстка и осторожно стряхнул каплю света внутрь. Она упала на дно беззвучно и замерла там, продолжая излучать ровное, теплое сияние. Сайлас тут же закрыл баночку пробкой.

Он посмотрел на Мальку. Элиф открыл глаза. В его взгляде не читалась потеря. Лишь облегчение. Он помнил все рыбалки с отцом. Но одна конкретная потеряла живость. Она стала просто фактом биографии, как прочитанная строчка в книге. Тепло воспоминания теперь было заперто в склянке Сайласа.

– Спасибо, – тихо сказал повар.

Он убрал баночку в карман. Позже, когда останется один, он добавит «рыбалку» к другим светлым и спокойным воспоминаниям, где она будет ждать своего часа, чтобы согреть замерзшую душу.

Малька поднялся из-за стола. Его движения сделались плавными и почти невесомыми. Он склонил голову в знак благодарности, не проронив больше ни слова. Все, что нужно было сказать, было сказано теплом какао и отданным чувством.

Элиф так же методично, как и раздевался, начал облачаться в дорожные доспехи. Слой за слоем ткань ложилась на его хрупкие плечи, скрывала бледную кожу и тонкие черты. Вскоре перед Сайласом стояла безликая, укутанная фигура. Дверь скрипнула, впустив на мгновение порыв ледяного ветра и вихрь снежной пыли, и одиночка шагнул обратно в белую бесконечность. Затем «Полярное Нигде» погрузилось в привычную густую тишину.

Сайлас постоял еще немного, глядя на опустевший стол, над которым все еще, казалось, витало умиротворение. Затем отнес кружку на кухню. Но мыть не стал – было дело поважнее.

Он прошел мимо каменного стола и остывающей плиты к неприметной двери в дальней стене. Дверь была из толстого темного дерева, без ручки, лишь с маленьким замочком, который Сайлас открыл ключом, висевшим на шее. Он вошел внутрь – и будто бы заглянул в сокровищницу или тайную библиотеку.

Это был его склад.

Комната была небольшой, прохладной и сухой. Вдоль стен тянулись бесчисленные полки, уставленные сотнями сосудов всех форм и размеров. Здесь хранились и крошечные фиалы, как тот, из которого Сайлас брал «мамины руки», и большие пузатые бутыли, и плоские фляги, и глиняные горшочки, запечатанные воском. Сосуды были подписаны. Впрочем, названия напоминали категории или архетипы. «Первая любовь». «Справедливый гнев». «Горькое разочарование». «Безмятежное одиночество». Под каждую тему отводилась полка.

Сайлас достал из кармана баночку, в которой все еще тлел янтарный огонек «Рыбалки». Скользнул взглядом по этикеткам. Ему не нужно было долго искать. Он знал свой склад, как садовник знает свой сад.

Рядом с кувшином «Тепло родительских рук» стоял другой, чуть побольше, сделанный из матового стекла. На нем было выведено: «Добрый отец».

Сайлас взял этот сосуд в руки. Он был тяжелее, чем казался. Внутри, словно пряжа в клубке, были сплетены сотни и тысячи тончайших световых нитей всех оттенков золотого, бронзового и медного. Каждая нить – чье-то воспоминание: вот эта, ярко-золотая, – радость ребенка, которого отец впервые подкинул к самому небу; вот эта, тускло-бронзовая, – одобрение после хорошо сделанной работы; а вот эта, почти невидимая, – чувство защищенности от сильной руки на плече.

Сайлас открыл сосуд, засунул внутрь крупные, но на удивление ловкие пальцы, и распутал сияющий клубок. Подобно библиотекарю, ищущему книгу по каталогу, он нашел начатое плетение на букву «Р», в котором были собраны: «Разговор по душам», «Разрешение пойти гулять», «Разделенная тайна»…

Теперь предстояла самая тонкая работа. Он открыл баночку с воспоминанием Мальки. Янтарная капля света тут же вытянулась, превратившись в тонкую, эластичную ниточку. Сайлас подхватил ее кончиками пальцев. Она была теплой и чуть вибрировала, словно живая.

Затаив дыхание, он начал вплетать эту новую нить в уже существующий узор. Она должна была дополнить гармонию. Сайлас обвил ее вокруг более толстой нити «Разговора по душам», пропустил под мерцающей петлей «Разделенной тайны» и закрепил рядом с ними. Ниточка «Рыбалки» легла на свое место, став частью великого гобелена отцовской доброты. Она добавила в общую палитру уникальный оттенок – летнего зноя, речной воды и молчаливого единения.

Закончив, Сайлас закрыл оба сосуда. Он поставил «Доброго отца» на место, и теперь тот, казалось, светился чуточку ярче. Пустую баночку из-под воспоминания Мальки Сайлас положил в специальный ящик – чтобы очистить и использовать снова.

Работа на сегодня была завершена. Баланс восстановлен. Порядок соблюден. Сайлас вышел, запер дверь склада и наконец позволил себе устало вздохнуть.

Часы в «Полярном Нигде» текли медленно, как густой сироп. Сайлас протер столы влажной тряпкой, подбросил полено в очаг и теперь сидел за стойкой, перебирая старые пожелтевшие счета поставок, хотя на самом деле просто давал отдых мыслям. Он был уверен, что на сегодня все. Его главный помощник – маленький, похожий на медный компас прибор, который Сайлас называл полярным поисковичком, – молчал. Стрелка, выточенная из кристалла льда, который никогда не таял, замерла на отметке «покой». Это означало, что на сотни километров вокруг не было ни одной души, ищущей «Полярное Нигде». Обычно Сайлас доверял поисковичку безоговорочно.

Поэтому, когда дверь распахнулась, он вздрогнул.

Протестующий скрип не раздался. Створка открылась легко, словно ее толкнул порыв летнего ветра. И это было первым, что поразило Сайласа. В проеме не взметнулся вихрь снега, не взвыла метель. На мгновение показалось, что за порогом не ледяная буря, а тихая, беззвездная ночь.

В дверях появилась девушка.

И ее вид поверг Сайласа в шок. Она была одета в одно лишь тонкое, светлое платьице. Простое, без рукавов, из струящейся ткани, оно едва доходило до колен. Девушка стояла босиком. Но не переминалась и не дрожала. Она словно только что вышла из теплой комнаты на летнюю веранду.

Девушка ступила внутрь, и дверь за ней так же тихо закрылась. Гостья не выглядела как человек, прошедший долгий путь. Волосы не заиндевели, щеки не раскраснелись от мороза. Она не была изможденной. Она была… чистой. Словно только что родилась, прямо здесь, за его дверью.

Сайлас замер, сжимая в руке старый счет. Он отказывался понимать происходящее. Никто не мог просто появиться у его порога. До «Полярного Нигде» всегда добирались. Мучительно, сквозь лед и ветер, ведомые отчаянием или надеждой. Эта девушка не пришла. Она просто очутилась здесь. Она медленно, с какой-то сомнамбулической грацией, приблизилась к тому самому столу, где совсем недавно сидел Малька. Опустилась на стул, положила руки на столешницу и посмотрела на Сайласа.

Ее глаза были огромными. И пустыми.

В них не таилась осмысленная глубина, как во взгляде элифа. Это была абсолютная пустота. Гостья не испытывала ни страха, ни надежды. Лишь всепоглощающее удивление. Она смотрела на свои руки, на стол, на свет лампы, на Сайласа, как будто видела все это впервые в жизни. Как будто сами понятия «руки», «стол», «свет» только что родились в ее сознании. Она не знала, где она, кто она, и что ей нужно делать. Она просто сидела. И ждала. Ждала, что этот большой усатый человек, единственный в ее новорожденном мире, скажет, что происходит.

Сайлас медленно опустил счет на стойку. Его движения были скованными, непривычно неуверенными. Нарушая собственное правило не приближаться к гостям, пока не позовут, он вышел в зал и остановился в паре шагов от незнакомки, глядя на нее сверху вниз.

– Как ты… сюда попала? – Он говорил тише обычного, рокот сменился сдержанным недоумением.

Девушка перевела на него свой пустой, удивленный взгляд. Она не ответила сразу, словно примерялась к словам, пытаясь понять их смысл.

– Как я?.. – Ее голос был чистым, но совершенно лишенным интонаций, как у говорящей куклы. Она посмотрела на свои руки, потом на дверь, потом снова на Сайласа. Ее вопрос был подобен эху.

Сайлас нахмурился и попробовал зайти с другой стороны.

– Откуда ты? Издалека?

Она снова надолго замолчала, ее взгляд блуждал по комнате, не задерживаясь ни на чем.

– Откуда?.. – повторила она непонятное слово. – Откуда… я?

Терпение было одной из главных добродетелей Сайласа. Он сделал глубокий вдох и спокойно выдохнул.

– Ты помнишь что-нибудь? Бурю? Снег?

Гостья медленно покачала головой, и это было первое осмысленное движение, которое она сделала. Впрочем, незнакомка не отрицала, а лишь показывала, что не знает, о чем речь.

– Буря?.. Снег?.. – она произносила слова так, словно пробовала их на вкус, как экзотические фрукты. Сайлас почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с морозом за дверью. Он задал последний, самый главный вопрос, уже зная ответ.

– Как тебя зовут? Кто ты?

Девушка смотрела на него огромными глазами. Ее лицо казалось безмятежным. Она не страдала от амнезии. Ей будто бы и нечего было вспоминать.

– Зовут?.. – прошептала она. – Кто… я?

И в оглушительной тишине, что последовала за ее вопросом, Сайлас понял. Перед ним сидело не просто существо, потерявшее память. Перед ним сидел сосуд. Абсолютно пустой. Без единой капли, без единой крупицы прошлого. Она не знала своего имени, потому что у нее его не было. Она не помнила, откуда пришла, потому что появилась из ниоткуда. Она не ведала, кто она, потому что была никем. Ровным счетом. Ничем.

Сайлас смотрел на нее еще несколько долгих секунд, в смятении, какого не чувствовал, возможно, никогда. Это было неправильно. Все было неправильно. К нему приходили люди, переполненные воспоминаниями – хорошими и плохими. Они напоминали котлы: с одних он снимал накипь, в другие добавлял специй. А эта девушка была… сосудом с вакуумом.

Он тяжело вздохнул, и облачко пара вырвалось из его рта. Внезапно все философские и магические аспекты ремесла отошли на второй план, уступив место чему-то гораздо более простому.

– Подожди здесь, – сказал Сайлас мягко.

Он развернулся и ушел на кухню. Но на этот раз направился не к полкам с эссенциями и фиалами. Он открыл ледник, вырубленный в стене и ведущий в вечную мерзлоту под домом. Оттуда достал обычные продукты.

Сайлас взял длинный тонкий нож, лезвие которого блеснуло в тусклом свете. Отрезал несколько ломтиков подкопченной, пахнущей дымком и можжевельником колбасы. Затем тем же ножом отсек от круга желтого, ноздреватого сыра пару толстых кусков. Отломил от каравая ржаного хлеба большую, пахнущую тмином горбушку.

Во всем этом не было ни капли магии. Колбаса была просто колбасой. Сыр – просто сыром. Сайлас не добавил в них ни щепотки чужого опыта, ни крупицы чужой эмоции. Это была еда в ее первозданном виде – белки, жиры и углеводы. Пища для тела, а не для души.

Сайлас положил колбасу, сыр и хлеб на аккуратную дощечку, налил в глиняную кружку молока – холодного, свежего, пахнущего лугом, которого в этих краях не было уже тысячи лет. Простое молоко. С этим подносом он вернулся в зал. Девушка сидела все в той же позе, взгляд был прикован к пляшущему в очаге огню. Она, казалось, впервые увидела пламя, и на лице цвело тихое, детское изумление. Сайлас поставил дощечку и кружку перед ней.

– Ты голодна? – спросил он так, словно обращался к ребенку.

Девушка перевела взгляд с огня на еду. Снова пауза – гостья прислушивалась к себе. «Еда», – наконец произнесла она, словно пробуя слово. Затем посмотрела на Сайласа, и в ее глазах впервые промелькнуло что-то похожее на понимание. Она кивнула.

– Да. Можно поесть.

И потянулась к дощечке. В движениях девушки не было ни жадности оголодавшего путника, ни изящества знатной дамы. Она ела с аккуратностью и сосредоточенностью исследователя. Взяла ломтик хлеба, поднесла к лицу, понюхала. Затем откусила маленький кусочек и долго, вдумчиво жевала, словно пытаясь расшифровать его вкус. Потом так же поступила с сыром и колбасой. Ее брови сошлись на переносице, когда она пыталась осмыслить соленое, копченое, кисловатое. Она запивала ломтики молоком, делая маленькие, осторожные глотки.

Сайлас молча наблюдал за этой сценой. За тем, как существо без прошлого впервые познает мир через самые базовые ощущения. И он понял, что стоит перед выбором. Что делать с абсолютной пустотой? Можно ли просто накормить гостью, согреть и выставить за дверь, обратно в ничто, из которого она пришла? Или… или эта пустота – не проклятие, а возможность? Чистый холст, на котором получится что-нибудь нарисовать.

Девушка доела последний кусочек хлеба и допила молоко. Она аккуратно поставила пустую кружку на стол и сложила руки на коленях. Насыщение принесло ей какую-то новую степень осознанности. Взгляд стал чуть более сфокусированным, она теперь не просто смотрела, а разглядывала.

Сайлас подошел и молча забрал дощечку и кружку. Отнес их на кухню, но тут же вернулся. Встал напротив гостьи, скрестив могучие руки, и долго, очень долго смотрел на нее, на это чудо, на этот парадокс, сидящий за его столом. Мозг, привыкший к четкой системе «воспоминание за еду», работал вхолостую, пытаясь найти для произошедшего категорию.

– Это… – начал Сайлас хрипло. – Такая вещь… для меня нова.

Он произнес это с выражением – нова, – посмотрел на гостью, и слово вдруг соотнеслось с ней, как будто всегда ей и принадлежало.

– Так и буду тебя звать. Нова, – добавил он увереннее и указал на нее крупным пальцем. – Ударение на «а». Нова. Просто… на первое время так. Хорошо?

Девушка слушала, чуть склонив голову набок. Затем повторила, и ее голос был подобен перезвону льдинок: «Нова…» Она замолчала, словно прислушиваясь к звуку собственного имени, первому звуку, который был связан с ней. Затем на ее лице отразилось слабое подобие улыбки.

– Хорошо. Нова. Красиво.

И это бесхитростное одобрение сломало что-то в Сайласе. Вся его напускная суровость, вся его монументальная уверенность, весь его многолетний, выстроенный покой – все это треснуло. Он, познавший немало горьких и страшных воспоминаний, вдруг почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Сайлас отошел от стола, сделал пару шагов к длинной скамье, что стояла у стены, и рухнул на нее. Доски жалобно скрипнули. Его усы, обычно торчавшие в стороны и воплощавшие невозмутимость, казались теперь обвисшими. Он уронил голову на руки, и широкие плечи поникли.

Он не смотрел на Нову. Он смотрел в темноту ладоней, в темноту мыслей. И сквозь треск огня в очаге в его голове бился один-единственный, тяжелый, как молот, вопрос. «Что же мне с тобой делать?..»