Стук в дверь прозвучал не так, как ожидал Сайлас. Он был нерешительным, почти робким, словно гости сомневались, стоит ли тревожить тишину этого места. Сайлас не пошевелился, его взгляд был прикован к двери. Нова, чувствуя его напряжение, тоже замерла, ее рука застыла на странице книги.

Дверь медленно отворилась, и на пороге, очерченная темнотой полярной ночи, появилась она.

Лира.

Она изменилась. Сайлас помнил ее угловатым, растрепанным подростком с упрямым блеском в глазах. Теперь перед ним стояла молодая женщина. На ней были дорогие дорожные меха и высокие сапоги из мягкой кожи, которые никогда не знали настоящего мороза. Ее волосы были собраны в тугой узел на затылке, а лицо ухожено. Весь ее облик носил печать большого мира – печать уверенности и легкой усталости. Рядом с ней стоял мужчина. Он был высоким, светловолосым, с гладко выбритым волевым подбородком и спокойными, чуть насмешливыми серыми глазами. Он был одет так же добротно и практично. Уверенность, с которой он провел Лиру в зал, говорила о том, что он привык руководить и добиваться своего.

– Папа? – голос Лиры был тише, чем Сайлас помнил. Он медленно, с усилием, поднялся с кресла. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, сотрясало весь дом. Он сделал шаг навстречу, потом второй, и вот они стояли друг напротив друга. Он хотел обнять ее, прижать к своей широкой груди, как делал, когда она была маленькой. Но что-то его остановило. Невидимая стена, которую она принесла с собой из того, другого мира.

– Лира, – выдохнул он хрипло. – Ты… приехала.

– Я приехала, – подтвердила она, и в ее глазах он не увидел той радости возвращения, на которую надеялся. Лишь тень неловкости. Она сделала шаг в сторону, представляя своего спутника. – Папа, познакомься. Это Арт. Мой жених.

Арт протянул Сайласу руку – жест уверенный, деловой. Сайлас мгновение смотрел на его ухоженную сильную ладонь, а затем медленно пожал своей, огромной и мозолистой. Рукопожатие было коротким, лишенным радушия.

– Очень приятно познакомиться с вами, мастер Сайлас, – учтиво сказал Арт. – Лира много о вас рассказывала.

Взгляд Лиры скользнул по залу и остановился на Нове, которая все это время молча опиралась на стойку. В глазах Лиры промелькнуло удивление.

– А это?.. – спросила она, кивнув в сторону Новы.

Сайлас обернулся. Его мечта о том, как он представит дочерей друг другу, рассыпалась в прах. Интуиция нашептывала, что сейчас это неуместно. Опасно.

– Это Нова, – сказал он просто. – Она мне помогает.

Больше он ничего не добавил. И эта недосказанность повисла в воздухе, тяжелая, как предгрозовая туча. Нова молча кивнула гостям, ее лицо было непроницаемым.

– Что ж, проходите, садитесь к огню, – спохватился Сайлас, пытаясь стряхнуть оцепенение. – Дорога, должно быть, была долгой. Я сейчас приготовлю чаю.

Они сели. Лира и Арт – в кресла напротив очага, Сайлас – на скамью поодаль. И наступившая тишина была оглушительной.

– Папа, мы ненадолго, – наконец нарушила молчание Лира. Она смотрела не на Сайласа, а на горящие поленья, словно ей было трудно выдержать его взгляд. – Мы скоро снова уходим. На ледоколе. Я приехала, чтобы… попрощаться. И чтобы ты знал, что у меня все хорошо.

Каждое ее слово было для Сайласа ударом молота по сердцу. Попрощаться. Не вернуться. Не осесть. Просто заехать по пути, как в придорожную гостиницу. Огромный светлый мир, который он выстроил в мечтах за последние дни, рухнул, оставив лишь горький пепел разочарования.

– Чаю? – вдруг раздался тихий голос Новы.

Все обернулись к ней, спокойной и сосредоточенной. И в этот момент над стойкой плавно, без единого звука, поднялась в воздух чашка. Она пролетела через весь зал, слегка покачиваясь, словно невидимый слуга удерживал ее на подносе, и замерла прямо перед Лирой, источая ароматный пар.

Лира вскрикнула и отшатнулась. Ее лицо побледнело. Она смотрела на парящую в воздухе чашку с ужасом и изумлением. Она выросла в этом доме, знала об отцовской магии, но никогда не видела ничего подобного. Сайлас работал с чувствами, с эссенциями, но это… это была магия иного порядка. Силовая, редкая. Нова, не меняя выражения лица, легким движением мысли опустила чашку на столик рядом с Лирой.

Тишину нарушил спокойный, чуть насмешливый голос Арта. Он смотрел не на чашку, а на Сайласа, и его взгляд был цепким, как у торговца, прикидывающего стоимость диковинного товара.

– Интересное у вас тут дело, мастер Сайлас! – Арт откинулся на спинку кресла. – Уникальное, можно сказать. Не представляю, насколько это рентабельно в наше время, в такой глуши. Но как… аттракцион для туристов, ищущих острых ощущений, – пожалуй, бесценно. Надо только продумать логистику и маркетинг.

Его фразы, деловые, емкие, полные экономических понятий, звучали в этом храме чужих душ кощунственно. Они окончательно провели черту. Не просто между поколениями. Между мирами. Между теми, кто служит, и теми, кто оценивает.

И Сайлас, глядя то на испуганную повзрослевшую дочь, то на Нову, которая тихо и уверенно заняла свое место в этом доме, понял. Одна история закончилась. И прямо сейчас начиналась другая.

Лира не сводила глаз с чашки, словно перед ней замерло какое-то опасное животное, которое могло в любой момент снова взмыть в воздух. На ее щеках проступил неровный румянец. Пересилив страх, она медленно повернулась к Нове. Теперь в глазах Лиры, помимо изумления, читалось раздражение.

– И… давно ты ему помогаешь? – спросила она с нажимом. В ее голосе чувствовалась угроза: это был тон человека, который обнаружил в своем старом доме незваного жильца.

Нова, не чувствуя подвоха, ответила без утайки.

– С тех пор как отец меня нашел.

Слово «отец» упало в тишину зала, как искра в бочку с порохом.

Лира замерла. Ее губы приоткрылись, но она не произнесла ни звука. Затем ее лицо исказилось. Это была не злость, нечто более сложное. Сначала Лира горько усмехнулась. Потом рассмеялась. Коротко, сухо, без капли веселья.

– Отец? – она переспросила, и слово было сродни яду. Она медленно повернула голову и посмотрела на Сайласа, который все еще сидел в тени, но теперь эта тень не скрывала, а подчеркивала его окаменевшую фигуру. – Ты серьезно? Ты и вправду это сделал. Нашел мне замену.

Лира снова рассмеялась, но на этот раз в ее смехе слышались почти истерические нотки. Она откинулась в кресле, провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него изумление.

– Хорошо, – наконец выдохнула она. – Слава всем северным духам, ты наконец-то это сделал. А я уж думала, не дождусь.

Она снова села прямо, и теперь ее взгляд, устремленный на Сайласа, был острым, как осколок льда.

– Меня тошнило, папа. Ты знаешь? Физически тошнило от твоей правильности. От этого твоего тихого, всепонимающего взгляда. От мудрых притч вместо искреннего проявления гнева. Ты всегда был идеальным. Как тот самый папа из дурацких книжек, которые ты мне подсовывал. Тот, который всегда знает, как лучше. Тот, у которого всегда есть правильное слово и целебная похлебка на любой случай жизни.

Ее голос дрогнул, но Лира не сбавила напора. Она словно обрушила плотину, которую строила годами.

– Меня тошнит от стерильности, которой было наполнено мое детство! Здесь нельзя было по-настоящему злиться, потому что гнев – это «неправильная специя». Здесь нельзя было плакать от обиды, потому что слезы – это «ингредиент для чужого супа». Каждое мое чувство, каждое мое переживание ты тут же раскладывал на составляющие, как очередной рецепт! Ты не жил со мной, ты меня… готовил. Создавал сбалансированное блюдо под названием «дочь Хранителя».

Она вскочила с кресла, ее руки сжались в кулаки.

– Ты не подготовил меня к миру, папа! Ты вырастил меня в своей лаборатории, где самое страшное, что могло случиться, – это подгоревший пирог! А там, снаружи, – она махнула рукой в сторону двери, – там люди предают, лгут, ненавидят! Просто так! Без всякой цели! И когда я столкнулась с этим впервые, я чуть не умерла! Потому что ты никогда не давал мне попробовать вкус настоящего, грязного, человеческого горя! Ты кормил меня дистиллированными, рафинированными эмоциями, как больного – протертым супчиком!

Сайлас стоял как громом пораженный. Он хотел что-то сказать, возразить, но не мог. Потому что в ее словах, искаженных болью и обидой, была доля ужасающей правды.

– И знаешь что? – Она опять посмотрела на Нову, но уже без злости, а с какой-то странной, вымученной благодарностью. – Спасибо. Спасибо, что хоть предал меня нормально. По-человечески. По-настоящему. Нашел другую. Просто потому, что тебе стало одиноко. Это… это самый живой и самый понятный твой поступок за всю мою жизнь.

Она тяжело дышала. Весь монолог был пронизан болью непонятого ребенка, который так отчаянно хотел, чтобы его идеальный отец оказался просто человеком.

Арт, все это время молча наблюдавший за сценой, поднялся и осторожно положил руку на плечо Лиры.

– Лира, тише, – сказал он мягко, но твердо.

Она вздрогнула, словно очнувшись, и обернулась к нему. Ее гнев иссяк, оставив лишь опустошение. Лира уткнулась Арту в плечо, и ее спина затряслась в беззвучных рыданиях.

Сайлас смотрел на них – на свою дочь, нашедшую утешение в объятиях чужого мужчины, и на испуганную Нову. Последняя тщетно пыталась понять причину этой страшной бури, которую вызвало одно ее простое, искреннее слово.

Арт помог Лире надеть меховую накидку. Его движения были спокойными, как у человека, привыкшего улаживать чужие беды. Лира, безвольная и поникшая, позволила укутать себя. Она больше не смотрела на отца. Ее взгляд был устремлен на дверь, за которой ждал другой, понятный мир.

– Прощай, папа, – тихо сказала она, не оборачиваясь.

– Мастер Сайлас, – Арт вежливо, но отстраненно кивнул. Они вышли. Впустили в комнату порыв ледяного ветра, который заставил пламя в очаге испуганно затрепетать, и с глухим стуком закрылась дверь, отсекая их от тепла и прошлого.

Повисла тишина. Но это была не та уютная, полная мыслей тишина, что была еще полчаса назад. Эта тишина звенела. Она была тяжелой, как надгробный камень, и холодной, как взгляд ушедшей дочери. Она была наполнена эхом обвинений, горечью разочарования и оглушительным звуком разбитого вдребезги сердца. Сайлас не двигался. Он стоял посреди зала, огромный и окаменевший, и смотрел перед собой. Казалось, он еще видел спину дочери, уходящей от него во второй раз. И если первый ее уход был бунтом ребенка, то этот – приговором взрослого.

Слова Лиры крутились в его голове, как острые осколки: «стерильность», «рафинированный», «предал по-настоящему». Он всю жизнь считал, что поступает правильно. Что оберегает ее, дает ей лучшее – светлые чувства, мудрые истории, защищенный мир. Он строил для нее крепость, а оказалось, что вырастил в тюрьме. И она сбежала не от него, а от его идеальности. А потом вернулась, чтобы убедиться, что он наконец-то стал несовершенным. Что он способен на эгоистичное желание – не быть одному. И это, как ни страшно было признавать, принесло ей облегчение.

Он медленно повернулся. Его взгляд упал на Нову. Она замерла у стойки, сжавшись, втянув голову в плечи, и была похожа на нашкодившего котенка, который ждет неминуемого наказания. На ее лице застыла смесь страха, вины и абсолютного непонимания. Она видела, что ее слово стало той спичкой, что подожгла этот дом, но не понимала, почему поленья были так сухи.

На мгновение в душе Сайласа шевельнулась тень раздражения. Если бы не она, если бы не это злополучное слово… Но он тут же оборвал эту мысль.

Откуда ей было знать?

Он, проживший с Лирой десятилетия, не знал. Не видел. Не чувствовал ее боли. Он был так поглощен своей ролью мудрого Хранителя, что разучился быть просто отцом – несовершенным, иногда злым, иногда слабым. Как он мог требовать проницательности от Новы?

Тяжесть на сердце стала невыносимой. Он медленно подошел к стене, к тому месту, где осталась вмятина после стычки с Реном и его напарником, пришедшими мстить. Сайлас провел по щербатому дереву огромными пальцами. Он защитил стены этого дома. Но не смог защитить душу собственной дочери.

Он повернулся к Нове. Та вздрогнула, когда их взгляды встретились, и приготовилась к худшему. Сайлас тяжело вздохнул, и этот вздох, казалось, унес с собой остатки его сил.

– Это не твоя вина, Нова, – сказал он, и его голос был хриплым и бесконечно усталым. – Откуда тебе было знать?

Он обвел взглядом опустевший зал, перевернутые стулья для неловкого семейного ужина.

– Я… я и сам не знал.

Он не стал больше ничего говорить. Слова были бессильны. Он просто подошел к столу, на котором все еще стояла нетронутая чашка, взял ее и выплеснул чай в ведро для золы у камина. Затем посмотрел на Нову.

– Помоги мне прибраться в кухне, – сказал он тихо.

И в этой простой, будничной фразе было все: и прощение, и принятие, и безмолвное признание того, что теперь они остались одни. Вдвоем. Посреди руин его отцовских надежд. И им нужно было жить дальше.

После того как последняя тарелка была вымыта и поставлена на полку, Сайлас, не глядя на Нову, сказал:

– Мне нужно побыть одному.

Его голос был ровным, лишенным эмоций, и от этого казался еще более тяжелым. Нова поняла. Она кивнула и ушла к себе в комнату, оставив его наедине с тишиной и разбитыми мечтами.

Сайлас не сел в свое любимое кресло у огня. Оно теперь казалось чужим, оскверненным. Он подошел к стойке и опустился на высокий табурет, на котором обычно сидели его гости. Сайлас хотел посмотреть на свой дом с другой стороны. Глазами путника, а не хозяина.

Его взгляд остановился на полярном поисковичке.

Медная поверхность прибора тускло поблескивала в свете огня. Ледяная стрелка склонялась к отметке «покой». Сайлас смотрел на шкалу, но представлял, как два путника медленно, но неумолимо удаляются от «Нигде». Они становились все меньше, терялись в белом саване зимы. Вскоре они поднимутся на ледокол и направятся к большому миру, к новой, чужой для него жизни.

И он прощался. Отпускал маленькую девочку с растрепанными волосами, которая пряталась за его спиной от полярных волков. Отпускал упрямого подростка, который спорил с ним до хрипоты о книгах и звездах. Отпускал молодую женщину, которую так и не смог понять.

В голове прокручивались ее слова. «Стерильность». «Рафинированный». «Предал по-настоящему». Он пытался найти в них злость, неблагодарность, но находил лишь боль. Боль ребенка, которому не оставили права на собственные ошибки, на собственную тьму. Он защищал Лиру от мира, а нужно было научить ее в нем жить. Он был умелым Хранителем, но оказался никудышным отцом.

Тяжесть этого осознания давила на него, как ледник. Он уронил голову на скрещенные на стойке руки. Его широкие плечи поникли. Он не плакал, но чувствовал ноющую боль в груди. Часть его души, его прошлого, его надежд на будущее была только что отрезана. И на ее месте осталась кровоточащая рана.

Лира ушла. Навсегда.

Он сидел так долго, что огонь в очаге начал угасать, и по залу пополз холод. Он смотрел на свой поисковичок, пока воображаемые огоньки его дочери и ее жениха не скрылись за горизонтом его мыслей, не растворились в бесконечной белизне.

Когда Сайлас наконец поднял голову, его лицо было серым, как пепел. Но в глазах больше не было боли. Там была пустота. Он отпустил.

Теперь у него осталась только одна дочь. Та, что не по крови, а по духу. Та, которой предстояло путешествие не от него, а вместе с ним. И он понимал, что должен подготовить ее. Подготовить так, чтобы не повторить свою главную ошибку. Он должен был дать ей не только свет, но и оружие, защищающее от тьмы.

А пока он размышлял об этом, Нова в своей комнате не спала. Она сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела в темноту. Уход Лиры, ее гнев, боль Сайласа – все это перевернуло мир «Нигде». Нова поняла, что ее собственная драма – лишь одна из многих. И что грядущее путешествие в дом из ее прошлого – теперь не только ее личное дело. Это было нужно и Сайласу. Так он сможет доказать самому себе, что способен быть настоящим отцом.

Она встала и подошла к столу. В свете луны, пробивающемся сквозь морозные узоры на стекле, открыла книгу, которую нашла в библиотеке Сайласа. Это был краткий курс по защитной магии, который она уже изучила. Ей нужно было готовиться. Не только к встрече с прошлым, но и к тому, чтобы уберечь настоящее.

Разгром, устроенный грабителями, Нова помнила в деталях. И Сайласа, истекающего кровью, но остающегося на страже «Нигде». «Я смог защитить наш дом», – так он сказал. Но какой ценой? Страх за отца смешивался с еще незнакомым чувством – чувством ответственности. Нова собиралась увести Сайласа с собой во внешний мир, где их могли ждать опасности, о которых она даже не догадывалась. И она не могла допустить, чтобы он снова попал под удар.

Эта мысль не давала ей покоя. Нова поняла, что перед тем, как они отправятся в ее прошлое, она должна стать сильнее. Превратиться из той, кого защищают, в ту, кто может защитить.

Нова решительно направилась к двери. Она знала, где искать ответы.

С керосиновой лампой в руках, стараясь не шуметь, чтобы не потревожить отца, она спустилась по винтовой лестнице в подпольную библиотеку. Там остановилась в дальнем углу, где на полках темнели книги в строгих, лишенных украшений переплетах.

Ее пальцы скользнули по корешкам: «Теория магических потоков», «Основы трансмутаций»… И вот он. Том, который привлек ее внимание. Он был толще остальных, в переплете из грубой почерневшей кожи, без названия. Лишь один символ был вытиснен на корешке – лаконичный щит.

Она с трудом сняла тяжелую книгу с полки и положила на большой круглый стол. Сдунув пыль, открыла. Это был древний трактат по защитной и боевой магии. Страницы были плотными, пожелтевшими от времени, а текст написан от руки. Параграфы сопровождались многочисленными диаграммами и схемами. Нова села в кресло, пододвинула лампу поближе и приступила к чтению. Она узнавала о создании энергетических щитов, о концентрации воли для отражения удара, о плетении простейших атакующих заклинаний – не для убийства, а для обезоруживания противника.

Затем Нова практиковалась. Сидя в тишине подземелья, закрывала глаза, вытягивала руку перед собой и пыталась создать очертания будущего щита. Сначала ничего не получалось. Воздух шел рябью – и только. Однако Нова вспоминала урок терпения, преподанный Сайласом. И пробовала снова. И снова.

Нову поглотило это занятие. Подготовка к их путешествию началась.