Два хунхуза с окровавленными дао замерли, глядя на оскаленных волкодавов. Псы стояли перед ними как вкопанные, готовые рвануть в любую секунду. Я держал карабин наготове, но уже понимал, что если сейчас сорвемся в новую бойню, нас тут же поднимут на копья.

— Илька, уйми собак. Довольно. Иначе вместе с ними тут и поляжем.

Он бросил на меня отчаянный взгляд. Расклад он понял не хуже моего. Коротко свистнул и гортанно гаркнул:

— Индасал! Симчиэмсу!

Волкодавы перестали рваться вперед, но шерсть на загривках у них по-прежнему стояла дыбом. Нехотя, пятясь, они отошли к своей конуре.

Хунхузы тут же взяли нас в кольцо.

— Бросать оружие, маоцзы! — визгливо заорал толмач, вынырнув из-за их спин. — На землю! Быстро!

Я разжал пальцы. Мой «Лебель» с глухим стуком упал в грязь. Илька швырнул тесак под ноги. Нас мгновенно скрутили и поволокли обратно к печально знакомому сараю.

— Твою ж мать... — прошипел я сквозь зубы.

Порезы и ушибы сразу отозвались болью. В бою я про них успел забыть, а теперь все вернулось как-то разом. Голова раскалывалась, напоминая про удар кистенем по многострадальной башке. Рядом тяжело втягивал воздух Илька. Настойка старой Линь, на время притупившая боль от сломанных ребер, уже престала действовать. Теперь каждый шаг давался гольду большим с трудом.

— Илька, ты что собакам крикнул?

— Успокоиться велел, Андрей. Эти псы, по всему видать, еще щенками со стойбища угнаны. С такими волкодавами только гольды по-настоящему управляться могут. Не место им тут. Собаки это и сами чуют.

Я подполз к стене и приник к щели между досками. Илька пододвинулся ближе и замер рядом.

Во дворе импаня хунхузы заканчивали собирать тела убитых. С чужаками-налетчиками не церемонились. Раздевали до нитки, волокли к воротам и грузили на телеги штабелями, как бревна.

— Куда они их? — шепнул я.

— В тайге в овраг сбросят. На корм зверью. По их вере, неприкаянные души чужаков потом по тайге выть будут да за живыми охотиться. А своих, гляди, как обхаживают.

И правда. Под навесом выжившие хунхузы бережно укладывали убитых товарищей на чистые доски. Обмывали от крови и грязи, закрывали лица пожелтевшей бумагой.

У одного мертвеца за посиневшими губами тускло блеснул медяк.

— А монеты зачем в зубы суют?

— Ханькоу, — прошептал Илька. — Дорожные деньги. Чтобы подземный судья на тот свет пустил. У них и там, Андрей, все почти как у живых: законы, стража, судьи. Без платы мертвец до суда не дойдет. Останется бродячим духом между миром живых и мертвых.

Посреди импаня на небольшой алтарь водрузили медную чашу. Из нее чадили благовония. Над алтарем, на двух древках, трепыхалась большая холстина. С нее на двор хмуро взирал грозный старец с седой бородой, в зеленых одеждах.

— Гуань Ди, ихний бог войны, — тихо сказал Илька. — Сейчас нового лаоду на кровь венчать будут.

— А мертвые? — я покосился на навес. — Почему сперва не схоронят?

— Нельзя. Импань сейчас как змея без головы. Сначала хозяина выбрать надо. А мертвые подождут, некуда им спешить.

Выжившие хунхузы выстроились плотным полукругом. В стороне от толпы, у деревянной бадьи, здоровенный Чжан Фэн смывал с широких ладоней чужую кровь. Закончил, стряхнул воду и неторопливо пошел к алтарю.

Вперед вышел толмач. В руках он держал петуха, тот отчаянно бил крыльями. Коротко блеснул нож. Голова птицы упала на землю, а темная струя крови ударила в широкую деревянную пиалу, доверху наполненную ханшиной, ихней водкой.

Чжан Фэн шагнул ближе и принял пиалу из рук толмача. Поднял ее над головой, обращаясь к богу войны. На миг во дворе стало тихо. Потом китаец припал к краю, сделал несколько больших глотков и выплеснул остатки багровой жидкости перед алтарем.

Толпа взревела. Не просто радостно, а с какой-то одержимостью. Импань принял нового лаоду.

Но ритуал еще не закончился.

Из соседнего сарая, где недавно сидели Сипа и Яшка, вытащили двух пленников. Тех самых налетчиков, что не успели уйти в тайгу. Ударами по ногам их поставили перед Чжан Фэном на колени.

— Теперь, как полноправный вожак, он должен принести жертву духам павших, — прошептал Илька.

Новый лаода взял у подручного широкий дао. Два резких взмаха, и головы пленников покатились по земле. Импань снова содрогнулся от криков.

Я отпрянул от стены и сел на циновку.

— Все, Илька. Чжан Фэн нас не пощадит. Теперь власть у него в руках. И шанс поквитаться с нами он не упустит. Никакой выкуп уже не спасет.

Илька посмотрел на меня с отрешенным спокойствием.

— Да, Андрей. Духи предков, похоже, уже ждут нас с тобой. Хорошо хоть попробовали. Не будь Сипы, может, и вышло бы у нас.

Я смотрел на него и думал о том, что это последний человек, с которым я могу поговорить перед смертью. В какой-то мере я рад, что сейчас рядом со мной оказался именно он.

— Ты хоть и не казак, Илька, но я бы хотел, чтобы у меня был такой брат как ты.

Он поднял на меня карие глаза. Страха в них не было. Только спокойствие. Даже боль будто отступила.

— У нас, таких называют «анда», тихо сказал гольд. Побратим, по-вашему. Тот, с кем души связаны крепче чем кровное родство. Когда шаман будет петь над рекой, он назовет наши имена. И мы встретимся в Буни, в царстве мертвых, где нас не достанет ни один враг.

Я подвинулся и обнял его, стараясь не задеть сломанные ребра.

— Ты славный воин, Андрей...

Илька хотел добавить еще что-то, но в этот миг лязгнул засов. В сарай один за другим вошли четверо хунхузов.

Нас выволокли на лобное место. Земля там еще не успела просохнуть от крови казненных налетчиков. Новый лаода возвышался на знакомом постаменте, застеленном шкурами. Лицо у него было каменное. Он посмотрел на нас и поднял руку, собираясь отдать приказ.

Во мне закипала кровь. Злость, бессилие, жажда хоть напоследок вцепиться кому-нибудь в горло. И снова из глубины прорвался холодный голос Добрецова.

Мой взгляд остановился на стражнике рядом. В руках у него был тесак. Единственное оружие, до которого я мог сейчас дотянуться. Если вырвать его, ударить в шею, уйти под второго...

Дальше, скорее всего, нас изрубят. Но хотя бы не на коленях, а в бою.

Я уже напрягся, но взгляд зацепился за толмача. Тот метнулся к Чжан Фэну и вцепился ему в рукав. Быстро зашептал на ухо, тыча в мою сторону кривым пальцем.

Подходящий миг. Надо действовать.

Я едва дернулся, но голос Добрецова внутри будто прижал меня к земле, мол не спеши.

Шансы и так были мизерные и я его послушал.

Чжан Фэн рявкнул на толмача и оттолкнул его, но тот не унимался. Уже громко, почти с надрывом, повторял:

— Бао-энь! Бао-энь!

Лаода сплюнул под ноги, выкрикнул что-то толмачу и резко отвернулся. Потом зашагал к своей фанзе.

Хунхузы, собравшиеся на судилище, ошалели от такого поворота. Стояли молча, ожидая, чем все закончится.

Толмач поднялся, натянул на лицо мерзкую улыбку и подошел к нам.

— Маоцзы! — громко начал он, чтобы слышала вся банда. — Твоя слушать внимательно. Наш великий лаода человек чести. Он чтит древний закон бао-энь. Долг благодарности. Жизнь за жизнь. Сегодня твоя убил врага, который хотел отрубить голову нашему лаода. Твоя спас ему дыхание. Лаода не может убить того, кто сохранил ему жизнь. Иначе духи проклянут его, удача отвернется от импаня.

Он еще что-то говорил, но я слушал вполуха. Мысленно благодарил Добрецова, который вовремя остановил мою дурную попытку.

Толмач продолжал оглашать решение Чжан Фэна:

— Долг крови исполнен. Вас идти на другой берег Уссури. Но запомнить, маоцзы и гольд: бао-энь один раз. Если твоя тень снова упадет на нашу тропа, вас убить. И резать долго. Понял?

Я кивнул. Что тут скажешь? Стечение обстоятельств спасло нам жизнь. Или хотя бы дало еще один шанс и упускать его я не собирался.

По распоряжению толмача нам швырнули старые сапоги и два дырявых зипуна с запекшейся кровью. Видать, сняли с покойников. Один из бандитов бросил к моим ногам охотничий нож в потертых деревянных ножнах.

— Бао-энь, — повторил толмач, указывая на нож. — Все. Ваша убираться отсюда.

Под прицелом пятерых конвойных нас погнали к реке. Шагать было тяжело. Раны кровили, Илька на каждом шагу с трудом втягивал воздух. Но мы шли. И на наших разбитых мордах, как ни странно, появилась улыбка.

У самого берега маньчжуры грубо спихнули нас на дно широкого тяжелого бата, длинной лодки, выдолбленной из цельного кедрового ствола. Двое провожатых встали на носу и корме, ухватив тяжелые весла.

Весна на Уссури пора суровая. Река, скинув лед, неслась мощным мутным потоком. Крутила воронки, тащила коряги, вырванные с корнем деревья, серую пену. Ветер пробирал до костей, швыряя в лицо ледяные брызги.

Бат подхватило течением и понесло вниз. Гребцы, широко расставив ноги, налегали на весла. Жилы на шеях у них вздулись от натуги. Они держали лодку наискось, заставляя саму реку гнать нас к русскому берегу.

Главное было не дать воде развернуть бат поперек волны. Чуть зазеваешься, и лодку перевернет вверх дном. А на такой воде спасаться не просто трудно, почти невозможно.

Волны били в низкие борта, вода захлестывала внутрь, холод насквозь пробирал через нашу и без того драную одежду. Я сидел на дне, стараясь лишний раз не шевелиться. Прижимал к груди выданный нож и смотрел на маньчжурский берег, где остался хунхузский импань.

Выжили в этой кровавой резне и слава Богу.

— Живы, анда... — простучал зубами Илька. — Живы.

— Живы, Илька, — ответил я, глядя, как в серой дымке вырастает спасительный русский берег Уссури. — Повоюем еще, братка.

У самой отмели кормовой резко стал разворачивать бат носом против течения. Лодка погасила ход и ткнулась в камни. Маньчжуры, не говоря ни слова, тычками весел вытолкали нас в ледяную воду.

Сами тут же оттолкнулись, уводя бат обратно на китайскую сторону.

Мы с Илькой остались одни на узкой полоске земли. Холодный ветер бил в лицо. Мокрая одежда липла к телу, вытягивая последние остатки тепла.

— Ну вот мы и дома, — проговорил я, стуча зубами. Оглядел тайгу, вплотную подступавшую к берегу. — Что дальше, Илька? Понимаешь, где мы? До станицы лесом дойдем?

Метис тяжело задышал, держась за грудь. Окинул взглядом изгиб реки.

— Места понимаю. Но пешком не дойдем. До станицы отсюда верст тридцать, не меньше. Я с такими ребрами по бурелому не ходок. Да и ты крови много потерял. В тайге мы сейчас верную смерть сыщем. Надо проходящий катер или пароход ждать. Найти стоянку недалеко от реки, чтоб с китайского берега нас не видали. Мало ли хунхузы передумают.

— Твоя правда. В тайгу углубляться не след. Пойдем берегом, найдем место, так и следов за собой почти не оставим.

Мы побрели вдоль кромки воды по скользким валунам. Сапоги с чужой ноги натирали пятки. Илька часто останавливался, согнувшись и прижимая руку к ребрам.

Во время одной такой остановки он нагнулся и поднял с галечника небольшой желтоватый камень с острыми краями.

— Кремень?

— Он самый, — кивнул Илька и спрятал камень за пазуху.

Мы прошли еще с полверсты, прежде чем друг окончательно выбился из сил. Привалился плечом к выброшенному на берег дереву и медленно осел на камни.

— Все, анда... Дальше не могу. Оставляй меня здесь. Сам стоянку ищи.

— Замолкни, — грубо оборвал я. — Анда своих не бросают. Сам говорил. Надо только придумать, как тебя тащить.

Илька закашлялся, скривившись от боли.

— На руках далеко не утащишь. Нужны две березки в полторы сажени или жерди подходящие. Волокушу сделаем. Так таежники добычу таскают, да раненых порой.

Я присмотрел в низинке пару молодых берез. Нож оказался хлипковат для такой работы, пришлось повозиться, но я управился.

— Снимай ветки, — подсказывал Илька. — Сложи углом. Тонкие концы впереди, толстые по земле волочиться будут. Для поперечин ветки покрепче нужны. Стянуть лозой из ивняка, она будет крепко держать.

Я сделал, как он велел. Получилась грубая, но прочная волокуша. Поперечины густо устлал пихтовым лапником, помог Ильке забраться, впрягся и потянул волокушу вперед.

Сзади зашуршали по камням концы жердей. Тащить было тяжко. Очень скоро пот начал заливать глаза.

Мы двигались вдоль кромки леса еще около двух верст, останавливаясь через каждые двести саженей. Наконец наткнулись на подходящее место.

Распадок, укрытый лапами вековых деревьев, выходил к высокому обрыву над Уссури. Отсюда река просматривалась на пару верст в обе стороны. А с воды нашу стоянку было почти не разглядеть, деревья закрывали.

Я втянул волокушу в ложбину, рухнул рядом и вытащил нож.

— Слушай меня, Илька. Давай так: ты теперь голова, я руки. В здешней тайге я как слепой котенок.

— Идет, — слабо улыбнулся он. — Перво-наперво раны обиходить надо. И тебе, и мне. Поищи в низинке мох салатовый, пушистый. Он по сырым местам ковром стелется. Наши шаманы им кровь останавливают, он ранам гнить не дает. По пути живицу с пихты или сосны собери.

Мох нашелся быстро, целая полянка во влажном овражке. Там же с нескольких пихт я наскреб смолы.

Дальше требовался костер. Иначе в мокрой одежде мы быстро окочуримся и ночь не переживем, ну и тряпки, которыми сейчас раны перевязаны, простирнуть и высушить надо.

Илька накрошил берестяной трухи на плоский камень. Я перехватил нож режущей кромкой к себе и стал бить обухом по острому краю кремня. Вышло не сразу. Содрал костяшки, пока пара тусклых искр не вцепилась в труху.

Илька склонился и осторожно раздул тлеющий огонек. Вскоре в низинке уже трещал костерок, давая первое спасительное тепло.

Только теперь дошел черед до одежды. Дрожа на ветру, я стянул с себя тряпье, которым меня заматывала китайская старуха. Потом аккуратно размотал слипшиеся лоскуты на груди Ильки.

С охапкой грязных тряпок я спустился к тихой заводи. Вода была ледяная, пальцы сводило, словно в проруби. Запекшуюся кровь оттирал долго. Вернувшись к костру, развесил мокрые лоскуты на рогатинах у огня. От них сразу повалил густой пар.

Пока тряпье сохло, я занялся ранами. Размял мох в мягкую губку, обмыл порезы водой, густо замазал края тягучей живицей. Смола липла к пальцам, стягивала кожу, зато кровь понемногу унималась.

Когда лоскуты просохли, я обложил раны мхом и туго перевязался. Потом занялся Илькой. Грудь стянул ему потуже, чтобы не мог глубоко вдохнуть. Пусть лучше хватает воздух мелкими глотками, зато боль от сломанных ребер меньше будет беспокоить.

— Теперь вот что, Андрей. Поищи, где старицу затопило или низину какую. Вода там тихая должна быть. Утка сейчас гнездится. Авось кладку найдешь.

Я поднялся и побрел вдоль берега, высматривая распадки. Вскоре и впрямь набрел на глухую старицу. Половодье загнало сюда воду, да так и оставило. Течения почти не было, только тонкий ручей подпитывал заводь.

Припав к камням, я напился ледяной воды, отдающей лесом. Умыл лицо и полез в низину. Осторожно запрыгал по осоковым кочкам, пробираясь сквозь стену прошлогоднего камыша.

Илька не ошибся. Почти из-под ног вспорхнула утка. С кряканьем сорвалась с насиженного места и унеслась прочь. В гнезде, устланном серым пухом, лежали семь крупных, еще теплых яиц.

Я бережно сложил их за пазуху.

С такой ношей не побегаешь. К костру возвращался осторожно, словно нес фарфоровый сервиз. Яйца мы испекли в горячей золе, у самого края костра.

Голод они полностью не утолили, но сил немного добавили.

Сумерки уже скоро, а дел еще хватало. Сначала я натаскал сухостоя на всю ночь. Потом собрал десятка два крепких булыжников и свалил их прямо в костер. Следом наломал пихтового лапника для лежанки.

Покончив с этим, выбрался ближе к обрыву. Река отсюда просматривалась хорошо.

— Далеко видать? — крикнул Илька.

— Пару верст в обе стороны, даже чутка побольше.

— Сигнальный костер думаешь сделать?

— Надо. А то проскочат и не заметят.

На открытом месте я сложил высокий шалаш из сухого валежника. Рядом навалил гору сырого лапника. Если пламя разгорится, брошу сверху и пойдет густой дым. С палубы должны углядеть.

Солнце тем временем спряталось за сопки. От реки потянуло холодом, пробирающим до самого нутра.

— Андрей, — хрипло окликнул Илька. — Пока камни калятся, яму рой. На пол-аршина глубиной. В длину и ширину так, чтоб вдвоем лечь смогли.

Копать одним ножом да палками, то еще удовольствие. Но почва оказалась песчаная, под мхом мягкая, так что управился быстрее, чем думал.

— Теперь булыжники выкатывай и на дно клади, — просипел Илька. — Плотно. Один к одному. Потом землей да песком засыпь. Слой в ладонь, не меньше, иначе бока прожжем.

Я разложил раскаленные камни, засыпал землей. Снизу сразу пошел жар, как от печи. Сверху лег лапник в три слоя. Его я заготовил с запасом, чтобы и укрыться хватило.

Стоило нам забраться в яму, холод начал отступать. Горячая земля грела спину. Густой запах нагретой хвои кружил голову и клонил в сон.

Но спать приходилось вполглаза, по очереди. Нужно было слушать реку и не дай Бог не пропустить судно.

Утро выдалось зябким и промозглым. Над разливом Уссури стоял плотный туман, напрочь скрывший противоположный берег. Я сидел у костра, подламывая мелкий сушняк и бросая в огонь.

Сырой воздух далеко разносил любой шорох над водой. Потому сквозь ровный шум реки я отчетливо уловил посторонний звук парохода.

Я выхватил из костра пылающую ветку и помчался через кусты к самому краю обрыва.

Белесый туман над рекой как раз начал расползаться. И я увидел его. Крупный колесный пароход уверенно молотил мутную воду Уссури, двигаясь по течению.

Я ткнул горящую ветку в сухой валежник. Дождался, пока полыхнет, и навалил сверху гору сырого лапника. Через минуту густой белый столб поднялся в небо.

Скинув свой зипун, я выскочил на самый урез обрыва и замахал им над головой.

— Эй! Сюда! На помощь! — заорал я, срывая голос на холодном ветру.

Пароход шел мимо. На палубе мелькали темные фигуры, но никто не смотрел в сторону тайги. Судно неумолимо проходило ниже нашего распадка, оставляя за кормой бурлящую пену.

Я продолжал орать, пока голос не сорвался в хрип.

Неужели белый дым слился с туманом? Расстояние росло. Пароход уже ушел саженей на сто вниз по течению. Я обессиленно рухнул на колени, понимая, что придется ждать следующего.

И вдруг над рекой раздался протяжный гудок.

Колеса стали замедлять ход, вспенивая плицами мутную воду. Судно пошло по дуге, медленно разворачиваясь к нашему берегу.

— Илька! Они нас заметили! Сюда идут! — крикнул я сорванным голосом.

С парохода кто-то закричал, но слов я пока не разобрал.

Плицы заработали в реверс, гася ход. Пароход замер саженях в двадцати от берега, борясь с течением Уссури.

На его темном борту я прочитал крупную надпись:

«Сунгача».