Бой стих не сразу. Мы разбились на группы и принялись прочёсывать дворы, курени, сараи, заглядывая в каждую щель. Кто его знает, где ещё могли прятаться эти черти.

То и дело раздавались редкие выстрелы, но часа через два стихли и они. Мы стали собираться на станичной площади. Туда же привели десяток связанных бандитов. Это были те, кто сам решил сдаться. Все, кто продолжал держать оружие, лишились жизни.

В это время в станицу со стороны тракта на Козловскую стал въезжать летучий отряд, подоспевший на подмогу. К сожалению, появились они поздно, но и за то спасибо.

Мы грязные, уставшие, мокрые до нитки, стояли и ждали команды. Тревогу ещё никто не отменял.

— Андрюха! Андрей Громов! — услышал я знакомый голос и обернулся.

На усталом гнедом коне сидел Поправко. Лицо в саже, на щеке запеклась кровь, фуражка с жёлтым околышем сбилась набок. Но Виталий Андреевич улыбался, глядя на меня.

— Виталий Андреевич? Ты-то как тут оказался? — пробрался я к нему.

— Да вот так, — он сплюнул в грязь и устало усмехнулся. — Телеграф же не работает. Нас в Большом Камне в сводный отряд подняли. Из Владивостока приказ пришёл: дойти сотней до самой Хабаровки и проверить линию. Мы как в Козловскую вошли, там уже бой вовсю. Помогли, отбились. Ну и половину отряда сюда. А вы, гляжу, и сами тут с усами.

— Ещё с какими, Виталий Андреевич, — устало улыбнулся я.

Со стороны Хабаровки на площадь начала втягиваться ещё одна конная колонна. Похоже, сотня шашек точно есть. Вид у них был потрёпанный: многие с повязками.

По обрывкам разговоров я понял, что на станицу Венюкова, ниже по течению, тоже был налёт. По моим прикидкам, сегодня границу перешло не меньше трёх сотен хунхузов. Ударили разом в нескольких местах. Потому хабаровская сотня и пробивалась к нам так долго.

Мы с Поправко сместились ближе к правлению. Старший офицер отряда из Хабаровки, атаман Огородник и командир полусотни, с которой пришёл Поправко, направились в чудом уцелевшее правление. Туда же пошёл и мой крестный с рукой на перевязи.

Заседали долго.

На площади тем временем расходиться не торопились, несмотря на моросящий дождь.

Наконец двери правления открылись. На крыльцо вышел есаул из Хабаровки.

— Слушай приказ, казаки! — крикнул он. — Объединённый отряд выдвигается маршем вдоль Уссури, вплоть до Сунгачи. Будем зачищать вдоль границу. В Лончаково на временное усиление останется пятнадцать казаков.

Поправко подъехал ближе ко мне.

— Ну всё, Андрюха, отбываем мы дальше, — сказал он, поправляя фуражку. — А ты, как сможешь, обязательно навести меня. Слышишь?

— Приеду, Виталий Андреевич. Обязательно приеду.

— Гляди, я запомню! — подмигнул он и развернул коня.

Сводный отряд медленно втягивался на тракт, покидая Лончаково. Для них этот короткий бой закончился. А для нас только начинался. Работы было очень много.

Гольды как-то незаметно исчезли. Особо не попрощались и даже благодарности не приняли. Я увидел, как они двигаются группой по тому же тракту, а потом сворачивают в тайгу, на свои тропы.

Ждать не стал. Оседлал Грома, на котором крестный приехал в правление, и рванул за ними.

— Илька, послушай меня. Тебе надо остаться, — сказал я, догнав побратима.

— Зачем, Андрей? — он устало посмотрел на меня.

Я заметил, что на волокуше гольды тащили одного убитого, а ещё троих раненых держали с двух сторон, помогая идти. Им тоже пришлось несладко.

— Сейчас там, в станице, начальство бумажную волокиту разведёт. Отчёты, рапорты. Нужно, чтобы там прописали участие гольдов в обороне Лончаково. Если бы вы не ударили вовремя то, нас бы просто задавили. Пусть это зафиксируют официально.

Илька долго смотрел вслед уходящим в чащу соплеменникам. Потом кивнул.

— Твоя правда, анда. Пойдём, ежели надо.

Мы вывели коней из тайги и вернулись к правлению. Степан Анисимович стоял на крыльце, отдавал распоряжения урядникам. Завидев нас, оборвал разговор и спустился навстречу.

— Илларион, вы сегодня, можно сказать, спасли станицу, — он без чинов поклонился гольду. — Мы это не забудем. Все целы среди ваших?

— Нет, Степан Анисимович. Не все.

— Найдём, как вас отблагодарить. И в Хабаровку рапорт составим.

— Степан Анисимович, мы уже больше пятидесяти лет тут стоим плечом к плечу против этих супостатов. Зачем нам награды?

Крестный крепко пожал гольду руку.

— Ещё раз благодарствуем от всех нас.

Потом повернулся ко мне.

— Вот что, Андрей. Ступайте в дом. Женщин успокойте и меня дождитесь. Дело к тебе, похоже, будет.

Мы направились к нашему подворью.

Станица выглядела жутко. Изломанные заборы, выбитые окна, частично погоревшие дома, дым над крышами. Если бы ещё не дождь, всё могло быть куда хуже.

— Ну что, Андрюха? Отбились? — выскочил Олег. — Слава Трофимов заходил за своими, говорит, всё.

— Всё, Олег. Выдыхай, брат, отбились. Отворяй подпол.

— Так они уже вылезли. Поснедать готовят.

Мы с Илькой умылись и вошли в дом. Там были все женщины, включая Сашу и Нюрку.

— Слава Тебе, Господи... — выдохнула Пелагея Александровна и обняла меня. — Все живы?

— Отбились, — устало кивнул я. — А кто как... пока толком не знаю.

Нюрка ахнула, прижав ладони ко рту.

— Тю ты, леший... Сашка, пойдем-ка скорей, поглядим, что от нашего куреня осталось. Дай Бог, чтоб хоть стены устояли.

Саша молча кивнула и поспешила за Анной Григорьевной.

Мы сидели на лавке у крыльца, когда появился Степан Анисимович.

— Значит так, орлы. Старший из хабаровских, есаул, ни в какую не хотел переходить на ту сторону. Упёрся рогом в циркуляры: мол, не имеем права нарушать границу, без приказа нельзя. И по-своему он прав.

Мы с Илькой синхронно пожали плечами.

— Так ведь их сейчас бы додавить надо, — продолжил крестный. — Знатно мы их потрепали. Они в свой импань убежали, раны зализывать. Мы с Денисом Иванычем поговорили и решили Албазова с его десятком пластунов отправить, чтобы точку с супостатом поставить. Если их там немного будет, справятся.

— Мы справимся, крестный, — ответил я, не раздумывая.

— Да, Степан Анисимович, за это можете не переживать, — добавил Илька. — Иначе как они тот импань искать станут? А мы там недавно бывали. Что где стоит, тоже знаем.

— Тогда у вас ровно четверть часа на сборы. Берите только оружие. Одежду местную Албазов готовит. Нельзя там как казакам нам показаться, а то мало ли.

***

— Точно он? — спросил меня Албазов.

— Он это, Денис Палыч. Импань, где Чжан Фэн заправляет. Мы из него не так давно выбрались, — ответил я уряднику. — Такое не забывается.

Мы и правда добрались. Больше двадцати вёрст на своих двоих вдоль берега. Десяток Албазова, да мы с Илькой.

На привале набросали план строений в этом поселении, и теперь урядник сравнивал его с тем, что открылось перед глазами.

Он разбил десяток на двойки. Каждой поставил свою задачу. Самую важную, добраться до главаря, взял на себя и двух самых опытных пластунов. Остальные пары должны были идти по фанзам и сараям, не давая манзам собраться в кучу.

Была ещё одна напасть: сторожевые собаки. Тут вызвался Илька. Сказал, что уведёт их со двора. А меня Албазов поставил у пролома в частоколе, на подстраховку.

— Если кто рванёт, бей без разговоров, — сказал он. — А пока приляг, Андрей, вздремни. Часа три до ночи есть. Пойдём, как стемнеет.

Поспать и правда удалось часа два. Почти сразу после этого мы двинули вперёд. Ни одного дозора не встретили. Видать, после налёта на Лончаково хунхузы уверовали, что русские за реку не сунутся. Или ставить уже было некого.

У лагеря казаки начали растекаться вдоль ограды. Первым взялся за дело Албазов. Он скользнул к зазевавшемуся часовому у ворот и уложил его лицом в грязь.

Следом за забор шмыгнул Илька.

Потянулись томительные минуты. Наконец я увидел, как гольд выводит двух здоровенных псов. Они шли рядом с ним, низко опустив головы. Илька увёл собак за ограду и направился ко мне.

— Андрей, я с противоположной стороны импаня зайду, там выход закрою, — прошептал он и исчез.

По условному сигналу, глухому уханью филина, казаки вошли в импань.

Это не было сражением в привычном смысле. Скорее кровавая расплата. Пластуны расходились по фанзам. Хунхузов и правда осталось немного. После налёта вернулись далеко не все. Да и не ждали они, что возмездие придёт этой же ночью.

Первые принимали смерть молча. Вторые уже с хрипом. Потом кто-то всё-таки успел закричать.

И начался ночной кошмар.

Часть хунхузов выскочила на площадь импаня, хватаясь за оружие. Одна фанза полыхнула и быстро разгорелась. Из главного дома грохнули выстрелы.

Я держал свой выход, водя стволом берданки. И тут увидел в двух десятках шагов высокую фигуру в тёмном шелковом халате.

Чжан Фэн.

Он уходил в тайгу.

Я прицелился и уже собирался выбрать спуск, когда из темноты с визгом на меня бросилась тень. Что-то тяжёлое обрушилось на винтовку. Удар был такой силы, что ложе треснуло, и переломанное оружие вылетело в грязь.

Я едва успел отшатнуться и разглядел знакомую морду толмача. В его правой руке блеснул тесак.

— Маоцзы! — прошипел он и кинулся вперёд.

Я ушёл с линии атаки круговым движением, но китаец оказался юрким. Тяжёлое лезвие свистнуло у шеи и распороло левое плечо. Хлынула кровь, руку обожгло болью.

Да чтоб тебя.

Я стиснул зубы, выхватывая нож. Когда толмач налетал со вторым ударом, я шагнул навстречу, поднырнул под руку и вогнал клинок ему аккурат в живот. Левой схватил за шиворот и помог осесть в грязь.

Стрельба за частоколом усиливалась. Я отрезал кусок ткани от рубахи толмача и наскоро перевязал плечо.

Не знаю, на кой чёрт, но я рванул за Чжан Фэном. Причём с одним лишь ножом, так и не смог потом себе ответить на этот вопрос.

Скоро, углубившись шагов на триста в тайгу, вышел на небольшую полянку, саженей двадцать в диаметре.

На её краю стоял здоровый хунхуз, он словно ждал меня.

В его руке тускло поблескивал тяжёлый маньчжурский палаш.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Дождь стекал по его лицу, капал с подбородка. В глазах не было ни злости, ни страха. Только решимость.

— Бао-энь кончился, маоцзы, — сказал он по-русски, ломая слова.

— Я помню.

Издав гортанный рык, он ринулся на меня.

Я попытался увернуться, разорвать дистанцию, но из-за раны на плече движение вышло смазанным. Нога поехала в раскисшей глине, я рухнул на одно колено.

Китаец оскалился. Понял, что я никуда не денусь. Стал обходить меня по кругу, явно намереваясь закончить начатое.

Чжан Фэн увидел, что я едва держусь. Вскинул палаш над головой для последнего удара.

И в этот миг я бросился вперёд. Поймал открытую грудь во время замаха и со всей дури всадил в неё клинок по самую рукоять.

Чжан Фэн понял, что это конец, но откуда-то собрал последние силы и всё-таки обрушил палаш.

Я стоял слишком близко и успел заблокировать удар рукоятью своим предплечьем. Рука хрустнула. Я вскрикнул, выпустил нож и стал оседать на землю.

Чжан Фэн рухнул рядом.

Я остался стоять на коленях. Руку, кажется, сломал. Дождь хлестал по лицу, смывая кровь. Ярость и адреналин уходили, а вместо них накатывала тяжёлая, глухая боль.

В какой-то момент все звуки вокруг слились в один гул. Перед глазами поплыло, и я начал заваливаться на бок.

***

Открыл глаза от того, что меня подбрасывает на ухабах. Каждый толчок простреливал сломанную руку так, что дыхание перехватывало.

Я с трудом разлепил веки. Надо мной склонилось чумазое лицо Ильки. Он что-то отчаянно кричал и тряс меня за здоровое плечо, но слов я никак не разбирал.

Меня напоили из фляги. Я нашёл в себе силы оглядеться.

Рядом, сжавшись в комочек, сидела маленькая исхудавшая девочка. Та самая русская пленница, которую я когда-то видел в импане. Та, за которой хотел вернуться.

Получилось не сразу. И если бы не это нападение, кто его знает, что с ней было бы.

На этой мысли я снова стал проваливаться в небытие, услышав на самом краю сознания:

— Роман Васильевич, он жить-то будет?

— Будет, Степан. Такие, как он, так просто не умирают.

***

Я с трудом раскрыл глаза. Надо мной темнел знакомый потолок, пахло лекарствами, мокрой шерстью и дымком от печи. Я попробовал пошевелить левой рукой, но она не слушалась: от локтя до запястья руку зафиксировали лубками и туго стянули бинтами. На груди и бедре тоже повязки имелись.

— Слава Богу, Андрей, очнулся, — раздался голос крестного.

Степан Анисимович склонился надо мной. Рядом тут же появилось лицо Юдинцева. Роман Васильевич проверил пульс и хмыкнул.

— Жить будет. Организм у него крепкий, — констатировал он. Заметив, что я пытаюсь приподняться на локте, тут же прикрикнул: — А ну лежать! Даже не думай вставать. Швы свежие, лежи, покуда не разрешу.

Он собрал склянки в саквояж, кивнул крестному и направился к двери.

— Вечером еще зайду, перевязку сделаю. А вы его разговорами шибко не утомляйте.

Как только за доктором закрылась дверь, Степан Анисимович придвинул табурет ближе к моей кровати.

— Долго я валялся?

Крестный поднес к губам чашку с водой и дал напиться.

— Вторые сутки пошли, как тебя из тайги вынесли. Ох и заставил ты нас понервничать, крестник. Если б не Албазов, лежать бы тебе на китайском берегу.

— Албазов?

— Он самый. Казаки тащили тебя на себе двадцать верст по тайге. Илька вперед умчался, первым в станицу прибежал. Юдинцев навстречу к вам направился, перевязывал прямо на том берегу, под дождем.

— Что с нашими? — спросил я. — Десяток Албазова как?

— Слава Богу, все живы. Пара ранений легких, но ничего серьезного. Албазов доложил, что импаня того больше нет. Ну а Чжан Фэна этого ты упокоил на поляне.

Крестный помолчал, и тихо продолжил:

— А вот в станице без потерь не обошлось. Анатолий и Настасья Михеевы погибли. Когда хунхузы бомбы через заплоты кидали. Вчера схоронили, царствие им небесное.

— Храни Господь их души, — прошептал я и перекрестился здоровой рукой. — Крестный... Там, на телеге, мне девочка привиделась. Или это в бреду было?

Степан Анисимович чуть улыбнулся.

— Не в бреду, Андрейка, живая она, это ж Стася Архипова. Ее хунхузы год назад из станицы Венюкова скрали, тогда еще батю ее убили. Братья уже забрали девку домой. Она рассказала, как ты ее спас, когда хунхуз ее за волосы тащил. Запомнила она тебя. Братья Архиповы просили передать, что как на ноги встанешь, обязательно придут отблагодарить.

— А Илька?

— Жив-здоров твой побратим. В порядке полном, к своим в гасян ушел.

Крестный глянул на прикроватный столик и будто невзначай добавил:

— Саша заходила. Я ее не пустил, нечего ей на тебя такого смотреть. Но гостинец вот оставила.

На столике, рядом с лекарствами, лежал подвядший венок из полевых цветов.

— А еще крынку козьего молока принесла, — крестный усмехнулся в усы. — Сказала: «Нюрка говорила, что Андрей шибко такое любит».

Я невольно улыбнулся, вспомнив своего полосатого Анду.

— А Гром как? — вспомнил я про коня. — Не загнал я его?

— За это не переживай, накормлен, напоен, обихожен. Все в порядке.

В этот момент по крыше ударил сильный порыв ветра с дождем.

— Все еще льет?

— Льет, не переставая, — подтвердил крестный. — Сводный отряд еще не пришел, дороги-то развезло шибко. Огородник велел тебе благодарность передать. Официально-то, сам понимаешь, ничего не было, за кордон мы не ходили. Но атаман сказал, что из приварка тебе доля положена.

Степан Анисимович похлопал себя по коленям.

— Планов на лето теперь целая прорва. Кузницу Архипу заново отстраивать надо, сгорела ведь. Для Юдинцева решили отдельный фельдшерский дом рубить. А пока он и Завьялов у Архипа на постое.

— Слухи тут по станице ходят, Андрей. Казаки болтают, что ты в рукопашную уложил чуть ли не восемь хунхузов, когда Нюрку с Сашкой выводил. Говорят, не видали, чтобы у нас кто-то так ножом управлялся. Причем пластуны о том гуторят, все ждут тебя, как оклемаешься.

Я пожал плечами и тут же пожалел, потому как рука заныла.

— Чего ж, крестный, языки они такие, гляди завтра скажут, что там десяток был, а через седмицу и до двух дюжин дойдет. Но было то, да, приходилось узкоглазых резать, а сколько я и сам не помню толком.

В комнату влетел Олег.

— Андрюха! Слава Богу, очнулся! — выпалил он с порога. — А то лежишь и лежишь, я уж думал... Слушай, у меня тут затык вышел! Лук для Прохора лажу, как уговаривались, темного цвета, а рог никак к животу не клеится. Отходит и все тут. Что я не так делаю-то, подскажи?

— Неси сюда, братец, поглядим, — улыбнулся я.

— Куда неси?! — возмутился Степан Анисимович, поднимаясь. — Олег, Андрею покой назначен, а ты к нему со своими палками лезешь, обождет твой Прохор!

— Я это... потом, значит. — стушевался он и испарился, прикрыв за собой дверь.

— Отдыхай, Андрюша, сил набирайся, навоевался покуда, — улыбнулся Степан Анисимович и оставил меня одного.