Винни привез нас с Гэй в порт. Я хотел взять и их с Роуз с собой, но Фавара сказал, что не поплывет — после прошлогодней истории Роуз наотрез отказалась ехать на Кубу, а ему без нее не хотелось. Я мог и приказать, но не стал — не хотелось портить отношения с одним из своих самых верных солдат, и пожалуй, друзей. Все-таки его девушка спасла Гэй совсем недавно, не дала той наделать глупостей.

Мы вышли из машины, распрощались с Винни, я взял чемоданы, и вдвоем мы пошли в сторону парохода. Он уже стоял у причала — белый корпус, две трубы, флаг на корме. Это была солидная машина. Названия я не запомнил, но мне почему-то вспомнилось, что в это время корабли постоянно терпели крушения по тем или иным причинам. И у моряков даже был обычай — если они оказались в открытом море, и у них не было еды, то им дозволялось есть друг друга. Если они, конечно, все согласятся и кинут жребий.

Вообще, в последнее время все чаще в голову лезли мысли о голоде. В США он еще не начался толком, хотя точно будет, потому что совсем скоро по всем центральным районам страны пройдут пыльные бури. А вот дома, в Советском Союзе, предвестники уже начались. И я никак им не могу помочь, к сожалению. Умрет несколько миллионов человек, прежде чем с ним начнут хоть как-то бороться. Будут введены лютые законы, и только когда ситуация станет совсем отчаянной, Сталин станет что-то делать. Может быть, он не знал, может быть дело еще в чем-то.

В любом случае, своей Родине я помочь пока не могу. В будущем — постараюсь, когда стану более значимой фигурой не только в организованной преступности, но и в политике. Посмотрим, в общем, посмотрим.

Лански, Костелло и Багси уже были там. Рядом с ними стоял Д’Амико — настал его звездный час. Я собирался официально представить его боссам других Семей и заявить, что он теперь один из нас. Босс Нью-Джерси, а точнее Ньюарка. И надо будет поставить этот вопрос на голосование — единолично я ничего решить не смогу. Но… Не думаю, что с этим будут проблемы.

Багси приветственно махнул нам рукой, и я подошел поближе. Увидел, что Лански помимо багажа, который стоял рядом, держит в руках еще и два тяжелых саквояжа. И я знал, что там — деньги. Мы собирались приобрести несколько заведений в Гаване, вот он и взял их с собой. Ну а что, Куба в ближайшее время — отличное место для вложений.

А через банки гнать деньги мы не собирались, потому что они в последнее время лопались все чаще. А в августе так вообще рухнет какой-то особенно крупный банк — мне это помнилось, хотя я толком не помню, какой именно.

— Наконец-то, — нервно проговорил Лански. — Мы здесь уже полчаса.

— Мы вовремя приехали, — ответил я.

— Я знаю, что вы вовремя, — он махнул головой. — Это я приехал раньше.

Я поздоровался с ними за руки, Гэй тоже по очереди. Багси галантно поцеловал ей руку и широко улыбнулся, Костелло тоже поприветствовал, Лански только кивнул. Он вцепился в ручки своих саквояжей, будто это был спасательный круг, и мы уже попали в крушение. Хотя, судя по весу, эти штуки наоборот утянут его на дно.

— Гаспаро, это моя жена — Гэй, — представил я свою спутницу Д’Амико. — Гэй, это Гаспаро Д’Амико, наш друг из Ньюарка.

— Очень приятно, — она улыбнулась.

— Слышал про закон Смута — Хоули? — невпопад спросил Лански, глядя на меня.

— Нет, — я покачал головой.

— Сегодня его будут рассматривать. Гувер его подпишет, — Мейер посмотрел на меня, и в его взгляде было какое-то особое раздражение, которое проявлялось, когда кто-то делал что-то глупое с деньгами. — Они собираются поднять пошлины на двадцать тысяч импортных товаров, Чарли. Двадцать тысяч товаров. Говорят, что будут защищать американского производителя.

— Нас это особо не коснется, — пожал плечами Костелло. — Мы и так платим заниженные таможенные сборы, если платим вообще. Ну, будем платить чуть больше, вот и все.

— Тебя это не касается, — ответил Лански. — А мировую торговлю касается. Когда Америка поднимает тарифы, остальные делают то же самое в ответ. Канада ответит первой, потом Европа. В итоге все перестанут торговать друг с другом, потому что это станет невыгодно. И встанет вообще вся мировая торговля.

— Ну они же хотели как лучше, — сказал Д’Амико.

— Все всегда хотят как лучше, — Лански чуть махнул рукой, по-видимому хотел отмахнуться. — Но получается как обычно.

— Нам это в любом случае выгодно, Мей, — сказал Костелло. — Меньше легального товара — больше нашего.

— Ну да, — вклинился Багси. — Это значит, что мы сможем еще больше заработать.

— Это не так работает, Бен, — повернулся к нему Мей и заговорил таким тоном, будто он сказал полную глупость. — Бен, когда останавливается мировая торговля, останавливается все. Фабрики будут закрываться, люди будут терять работу, деньги перестанут двигаться. А наше дело тоже живет благодаря деньгам, которые есть у людей. Когда у них ничего нет, они не поедут в клуб или бар, чтобы напиться. Не будут играть в карты и кости. Им вообще не до того будет.

Костелло покивал. Д’Амико внимательно слушал — внимал. У него в доступе такого финансового гения, как Лански, не было. Учился, наверное.

— Не драматизируй, Мей, — сказал я. — Все уже и так плохо. Закон ситуацию не улучшит, но и без него все катилось к чертям.

— Они говорят, что спасают своих производителей, — продолжал кипятиться Лански. — Но они ни хрена никого не спасут. И все пойдет еще хуже, потому что они ускорили то, что и так случилось бы, — он помолчал секунду, вздохнул, а потом продолжил. — Я не понимаю, зачем это было делать сейчас. Гувер ничего не понимает в экономике, но очень пытается выглядеть решительным.

— Слабые президенты подписывают плохие законы, — сказал я. — Именно поэтому важно подружиться с тем, кто будет следующим.

— То есть… — Мей повернулся ко мне, и заткнулся на полуслове — понял, что такие вещи говорить вслух при посторонних не стоит. Хотя он и так понял, о чем речь. Рузвельт.

— Ага, — кивнул я.

Остальные посмотрели на нас, но разговор уже закончился — Мей понял, что продолжать его не надо.

Мы встали в очередь к трапу, и она двигалась медленно. Служащий в белой форменной куртке проверял билеты, сверялся со списком и пропускал людей внутрь. Сперва пришла очередь Костелло, потом Лански, потом Багси, и только потом наша.

— Мистер и миссис Лучано, — кивнул он. — Каюта девять, палуба «А», — сказал он. — Добро пожаловать на борт.

Мы поднялись и двинулись в первый класс. Естественно все мы плыли первым классом — так и безопаснее, и вообще. С нами пошли стюарды, которые несли чемоданы — так тоже положено. Мы прошли по широкому коридору, устеленному ковром. Стюард открыл дверь, потянул за медную ручку и внес чемоданы, после чего отдал нам ключи и удалился. Гэй вошла первой, я следом за ней.

В общем-то обстановка ничем не отличалась от той, что была в прошлый раз. Но каюта хорошая, пусть пароход и другой. И у нас три каюты по соседству — Багси и Лански заняли одну на двоих, так же, как Д’Амико с Костелло.

— Хорошо, — проговорила Гэй, повернувшись ко мне.

— Рад, что тебе нравится.

— Снова ведь три дня будем плыть?

— Три или четыре, — ответил я. — В зависимости от погоды.

— И ты эти три дня будешь со мной? А не совещаться со своими друзьями с утра до ночи?

— Мы будем совещаться, — кивнул я и улыбнулся. — Но не с утра до ночи. А так проведем время вместе.

Она посмотрела на меня с хитрым прищуром, а потом сказала:

— Иди к своим. Я разберу вещи, а потом поднимусь в салон.

— Хорошо.

Я вышел. В коридоре стояли Лански, Костелло и Багси. Д’Амико видно не было — похоже, что он остался в каюте.

— Пошли в салон? — спросил я.

— Через полчаса, — ответил Костелло. — Когда отойдем от берега. Сами же знаете, алкоголь и игры начинаются, только когда мы окажемся в нейтральных водах.

— Я не пойду, — сказал Лански, покачав головой.

Костелло посмотрел на него, я тоже, а Багси усмехнулся.

— Мейер, три дня же плыть, — сказал я.

— Я знаю, сколько плыть, — спокойно ответил Лански. — Но я отсюда не выйду. Еду мне принесут, а больше мне ничего не надо. Займусь книгами, посчитаю, сколько и на что уйдет.

— Ты из-за денег беспокоишься? — спросил я.

— Да.

— Здесь охрана, — заметил Костелло.

— Я знаю, что здесь охрана, — Мейер посмотрел на него. — Там двести тысяч наличными. Я не думаю, что кто-то полезет к нам, просто мне так будет спокойнее. И три дня взаперти — это не так уж много.

Спорить с этим было бессмысленно, Лански в таких вещах был непоколебим. И раз уж он собрался сидеть безвылазно в каюте все три дня, охраняя деньги, то так и будет.

— Ладно, — пожал я плечами. — Встретимся в Гаване.

Он кивнул, потом вошел внутрь со своими саквояжами и закрыл за собой дверь. Костелло посмотрел на створку, после чего спросил:

— Он серьезно там три дня просидит?

— Конечно, — ответил за меня Багси. — Это всегда так, когда денег касается. Но мне и самому беспокойно, если честно, такие бабки.

— Да все с ними нормально будет. Ладно, давайте, через полчаса в салоне.

Я открыл дверь и вернулся обратно к Гэй.

* * *

Встретились мы в салоне, куда Гэй пошла со мной. Но мы немного задержались — опробовали кровать. Мне понравилось, Гэй тоже. И хотя обычно после этого она предпочитала полежать в кровати, сегодня сказала, что хочет пообщаться. Быстро ополоснулась в ванной, которая тут была, и мы покинули каюту.

Салон как обычно в первом классе — высокие окна, белые скатерти, оркестр, который играл в углу. Народа немного — первый класс уже сейчас не всем по карману: несколько пожилых пар, наверное «старые деньги», компания мужчин в деловых костюмах, две женщины у окна с коктейлями.

Гэй заметила знакомую раньше, чем мы успели сесть. Красивая блондинка лет тридцати с волосами, уложенными мягкими волнами, стройная, изящная, и с таким же изящным лицом: большие глаза, тонкие брови. Одета она была в меха и длинные перчатки.

Я узнал ее, Рут Эттинг, певица. Она выступала иногда в наших клубах, да и в «Коттоне» тоже. Однако, даже не думал, что они с Гэй знакомы.

— Иди, — кивнул я жене.

Она тут же подошла к ней. Женщины обнялись, заговорили быстро, перебивая друг друга — я разобрал что-то про какую-то студию звукозаписи, про Мартина, который был ее мужем — я знал его, он был связан с Капоне — и про Флоренца Зигфелда.

Я же двинулся к дальнему столику в углу, где сидели мои друзья. Официант по одному жесту поднес мне бокал виски, Багси попросил чего-нибудь поесть. Костелло вытащил из кармана пачку сигарет и прикурил.

— Разрешите я присяду, джентльмены? — услышал я голос и повернул голову.

Я узнал этого мужчину — тот же самый чикагский журналист, с которым мы встретились на пароходе, идущем на Кубу, тогда, в ноябре. Как его звали, я не вспомнил, но кивнул, чтобы он присел.

— Мистер Лучано, мы знакомы, — кивнул он, усаживаясь за столик. — Меня зовут Джордж Уинтроп, «Чикаго Трибьюн». Помните же?

— Помню, — кивнул я и представил своих спутников. — Это Бенджамин Сигел, Фрэнк Костелло и Гаспаро Д’Амико. Мои деловые партнеры.

— По импорту, разумеется, — журналист улыбнулся.

— Не только, — я покачал головой.

Он положил перед собой блокнот, но раскрывать его не стал. Оглядел компанию. Костелло он явно видел не впервые — что-то промелькнуло у него в глазах. Багси тоже узнал, но тут неудивительно — Бенни был суперзвездой. А вот Д’Амико — нет.

— Снова на Кубу? — спросил я.

— Снова, — кивнул он. — Пишу серию материалов — экономика, настроения, как живут люди. Куба сейчас — интересное место, и это фактически зеркало США, — он помолчал немного, а потом сказал: — Дела там идут не очень хорошо, все-таки у народа было гораздо меньше жирка под кожей. Но здесь тоже не лучшим образом.

— А как дела обстоят здесь? — спросил я. Интересно было поговорить с репортером все-таки. Одно дело — то, что пишут в газетах, а совсем другое — то, о чем они думают на самом деле.

— Плохо, — ответил он. — Пять миллионов безработных официально. Неофициально больше — часть людей просто махнули рукой и перестали регистрироваться на биржах труда. Фермеры в центральных штатах теряют землю, банки закрываются. Вы давно были в Центральном парке?

— Очень давно не был, — я покачал головой.

— Вы про гувервилли? — спросил Багси.

— Точно, — кивнул репортер. — Сотни человек строят себе домики из всякого хлама. Я был там месяц назад, смотрел. И это не кочевники какие-нибудь, нормальные люди. Они еще полгода назад работали на заводах и жили нормально.

— Я видел, — кивнул Костелло. — И читал про это.

— Все читают, — сказал Уинтроп. — Только никто не понимает, что это не на год, и не на два, — он посмотрел на меня. — Вы в прошлый раз говорили интересные вещи про экономику. Что думаете сейчас?

— То же, что и тогда, только хуже, — ответил я.

— Насколько хуже? — спросил он.

Я взял бокал виски, отпил, подумал секунду — говорить ли правду. А потом решил, что стоит:

— Это очень надолго. Лет десять, не меньше.

Уинтроп в лице особо не изменился, но его взгляд стал гораздо внимательнее.

— Десять лет — это очень серьезное утверждение. Большинство экономистов говорят, что все выправится года через четыре.

— Экономисты говорят то, что от них хотят услышать, — сказал Костелло. — Пока Гувер у руля, лучше точно не станет.

— Вы изучали экономику, Джордж? — спросил я у журналиста.

— Конечно, — кивнул он.

— Тогда вы меня поймете. Нам говорят, что экономика идет циклами — рост, плато, спад, снова рост. Но то, что творится сейчас — это структурный слом, а не цикл. Перепроизводство, перекредитование, а теперь еще и тарифные войны сверху, вы же знаете, что за закон сегодня примут?

— Да, — кивнул он. — Смута — Хоули. Хотят защитить американского производителя.

— Но в итоге просто похоронят мировую торговлю. То, что сейчас творится, не починить игрой с процентными ставками или правительственными заявлениями. И даже если отойдут от золотого стандарта — а они отойдут — все только хуже станет.

— А что это может починить?

— Большая война, — ответил я.

За столом на секунду стало тихо. Парни смотрели на меня, как и репортер. Уинтроп помолчал немного, после чего спросил:

— Вы говорите про гражданскую войну в США? Или про Европу?

— Про Европу, — ответил я. — Германия, Франция, Англия. Как там сейчас дела обстоят?

— Плохо. Два миллиона безработных в Англии, три миллиона в Германии. И опять же, это только официально.

— А как создать много рабочих мест и очень легко?

— И как же? — спросил Уинтроп. — Может быть, я напишу об этом, и это поможет.

— Военное производство. Германия ремилитаризирует Рейн в ближайшее время, можете мне поверить. Да и в целом, там все идет очень давно — немцы недовольны итогами Первой Мировой, они унижены, а немецкий дух в них все еще жив. Голодные и злые люди голосуют за сильных лидеров, а им хватает политической воли начать войну.

А сам подумал — надо постепенно закупать акции военных производителей в Америке. Их можно будет выгодно продать уже через пятнадцать лет, получив десятикратную прибыль. Да, это игра вдолгую, и да, я приложу все усилия для того, чтобы предотвратить Вторую Мировую. Но все-таки я — бандит, пусть и не обычный, но всего лишь бандит. А там рулят совсем другие люди — политики, банкиры, магнаты.

— Это очень мрачный прогноз, — заметил Уинтроп.

— Да я не хочу этой войны, — я улыбнулся. — Но именно так работает история. С древних времен. В Европе устраивали крестовые походы для того, чтобы решить проблему младших сыновей, чтобы они могли захватить для себя земли на Востоке. Всю историю человек решает внутренние кризисы с помощью войн. Ну а сейчас это самый естественный путь — нужны рабочие места — запускайте военную промышленность, но это ведь нужно как-то оправдать. Для этого нужна война. Это грязный механизм, но он работает.

Уинтроп взял блокнот, открыл, посмотрел на меня. Потом закрыл обратно.

— Если я это напечатаю, редактор скажет, что я сошел с ума, — заметил он.

— А на кого вы будете ссылаться? — спросил я. — На простого импортера оливкового масла и сахара? Пусть это теперь и не мой единственный бизнес.

— Мистер Лучано, вы очень известный человек.

— Я не такой известности хотел бы для себя, — вздохнул я. — У вас в Чикаго открыли суповые кухни?

— Да, мистер Капоне занялся этим. Еще нет, но собираются, слухи ходят, что ко дню Благодарения.

— Ну так и я займусь здесь, — сказал я. — Раз уж правительство не может помочь беднякам, то это сделаем мы, обычные люди.

— Вас точно нельзя назвать обычным человеком, — заметил Уинтроп.

— Об этой стороне точно нельзя говорить в газетах, — я улыбнулся.

— Или кто-то случайно отправится за борт, — вставил Багси и улыбнулся еще шире, до ушей.

Уинтроп посмотрел на него настороженно, немного отодвинулся, но не отсел.

— Не печатайте этого, — сказал я. — Просто запомните. Лет через десять вспомните этот разговор.

Он вдруг тоже усмехнулся, а потом спросил:

— Вы действительно в это верите?

— Верю, — кивнул я. — И скоро весь мир это увидит.

Если мы, конечно, ничего не сделаем.

— Джордж, — решил я выдоить немного информации из репортера. Все-таки он знал многое, а мне нужно было изучить ситуацию в Чикаго. — Я из Нью-Йорка, и в целом знаю, как тут обстоят дела. Вы из Чикаго? Как там все обстоит?

— Да так же, — пожал он плечами. — Фабрики закрываются, работы все меньше, народ начинает голодать.

— Скоро станет проще, — ответил я. — Вы же сами говорили про суповые кухни Капоне.

— Да, — кивнул он. — Об этом идут слухи. Но даже так, сколько человек он накормит? Две-три тысячи в день? Это капля в море. У вас нет идеи заняться тем же самым тут, в Нью-Йорке?

— Я планирую, — кивнул я. — Когда вернусь. Но хочу открыть сразу побольше точек, зарегистрировать благотворительный фонд.

Он улыбнулся. Гангстер-благотворитель. Понимал, как это звучит. Странно это — общаться с человеком, который прекрасно знает, чем ты занимаешься, но как джентльмен не может об этом говорить.

— А обычные люди как?

— По-разному, — ответил Уинтроп, помолчав секунду. — Польские кварталы на юге держатся крепко, там сильные общины, люди друг другу помогают. А вот в некоторых районах в центре — там плохо. Люди просто сидят и ждут. Я ведь правильно понимаю, что вы спрашиваете не из праздного интереса?

— Это для меня нехарактерно, — я улыбнулся.

— Вы думаете войти в Чикаго? — спросил он прямо.

— Нет, — я покачал головой. — Там уже все поделено. Но Чикаго — важный город. Большой, и в нем живет много обычных людей. А я, как бы это ни было бы удивительно, беспокоюсь о них. Хоть я родом из Сицилии, меня можно назвать патриотом Америки.

Уинтроп убрал в карман блокнот, в который так ничего и не записал, и посмотрел на меня так, будто хотел спросить еще что-то.

— Еще один вопрос… — начал он.

— Джордж, — сказал я. — Мы хорошо поговорили, и вы — приятный собеседник, но сейчас мы с партнерами хотим обсудить кое-какие дела. Вы понимаете.

Он понял сразу, судя по выражению его лица, не обиделся. Поднялся.

— Не буду мешать.

— Вечером откроется игорный салон, — сказал я. — Составите компанию? Вы же нас тогда научили той техасской игре.

— Вы знали правила и без меня, — он улыбнулся. — И вы тогда нас обыграли. В прошлый раз мне пришлось писать телеграмму в газету и просить выслать мне еще денег.

— Значит, у вас будет возможность взять реванш, — я улыбнулся. — К тому же мои друзья тоже любят хорошую игру и хороший разговор.

— Хорошо, — кивнул Уинтроп. — Увидимся вечером.

Он поднялся и двинулся прочь. А я посмотрел на своих товарищей.

— Значит так, — сказал я. — Все будет непросто, очень непросто. Встреча пройдет тяжело, потому что я собираюсь сказать им то, что им не понравится.

— И что же? — спросил Багси.

— То, что Организация не должна иметь дел с наркотиками, — сказал Костелло за меня. Мы это не обсуждали, но он и так все понял.

— Чарли, — проговорил Д’Амико. — Я не понимаю, почему ты так яро выступаешь против них? Мне говорили, что ты запретил их в своей Семье. Но в масштабах всей Организации? Ты же понимаешь, что этот запрет не продержится долго?

— Я думаю, им достаточно много скажут судьбы Массерии и Маранцано, — сказал я. — Достаточно, чтобы они мне не перечили.

— Никто против тебя не пойдет, — сказал Костелло. — Открыто точно. Но тайком они попытаются продолжить.

— Если запрет примут все… Это развяжет нам руки.

— Развяжет, — согласился Костелло. — Но это чревато новой бойней.

— Будем действовать аккуратно — ничего не будет, — сказал я. — Главное — делать все по закону. По нашему, внутреннему, естественно.

— Только вот этот закон устанавливаешь ты, — улыбнулся Багси.

— Да, — кивнул я. — Да, тут ты, конечно, прав. Но только выгодно это будет всем.