Первые три дня мне казалось, что я приехала в Россию на машине времени. В повседневной жизни ничего не изменилось, как будто бы ковид существовал только в новостных заголовках. Это не чудовище, отгрызающее головы у прохожих на улице. Это не слизь, капающая с потолка в ресторане. Если ковида не видно, может быть, его и нет, а значит, может быть, и нас это не коснется? Пока я была в Берлине, меня это в Москве привлекало, а когда я оказалась здесь, это стало меня пугать.
Ограничения остались только на бумаге. Цифры заболевших ни о чем не говорили – просто символы, не сообщающие ничего, что можно было бы себе представить. Три самолета, один подъезд жилого дома, целый квартал. У цифр нет имени, фамилии и родственников. Все как будто бы привыкли к ковиду как к еще одной назойливой трудности, которую можно обхитрить или обойти, как какой-нибудь нелепый закон. Да, ковид опасен и коснулся чьих-то друзей и близких, но это не повод останавливать жизнь. Ничего не повод останавливать жизнь.
Когда я впервые за полтора года очутилась в вагоне метро, мне казалось, что каждый пассажир насквозь болен ковидом, что им всем место в отделении реанимации. Даже в масках они кашляли откуда-то из глубины бронхов, хлюпали носом и чихали, не прикрывая рот рукой. Конечно, с ними все, наверное, было в порядке.
Чего нельзя было сказать обо мне.
Как только я закончила первый курс, я решила, что в Москве мне делать нечего и что я поеду в Петербург на все лето. Я влюбилась в очередного персонажа из круга дальних питерских знакомых и планировала потратить лето не на яркий и короткий роман, а на работу в кофейне и полевое исследование себя.
Влюбленность подсвечивает лучшее и обнажает худшее. Гормоны, радость, взрыв, весь мир освещается огромным прожектором. Под ним я каждый раз стояла без кожи перед своими персонажами, хватаясь за любую возможность что-то почувствовать.
Я объявила маме о своем переезде, но она даже не постаралась сдержать улыбку.
«И что ты собираешься там делать?»
«Работать в кафе».
«В Москве тесно, да?»
«Мне просто хочется чего-то нового», – ответила я, как будто уже стесняясь своего плана.
«Это у вас семейное, – сказала она. – И нет, ты остаешься».
С тех пор я приезжала туда только к друзьям – у них всегда находились для меня раскладушка или диван. В этот раз моя московская подруга Полина и я решили, что будем сами по себе, и сняли номер в гостинице.
Как только самолет коснулся посадочной полосы в Пулково, я получила сообщение от Миши.
«Сегодня ночью прошел первый ливень. С приездом».
Мы договорились о встрече через несколько часов.
«Давай пойдем друг другу навстречу по Маяковского, но не сверяясь с телефонами. Как в детстве».
Перед выходом я постаралась убедить себя, что это не свидание. Сердце ухало при ходьбе и стало не отдельным органом, а жидкостью, расплескивающейся по телу с каждым шагом.
Это просто встреча двух людей, которые просто успели сблизиться.
Помнишь, бабушка говорила, что другим врать нехорошо, а себе еще хуже?
Издалека я заметила его первой – высокий, в грубых ботинках, взъерошенные волосы, – и махнула ему рукой. Он ускорил шаг. Мы беззвучно поздоровались, сдержанно обнялись, а потом каждый из нас сжал друг друга крепче.
Мы ходили по городу и не могли наговориться. Об общих знакомых – где они теперь, может быть, кто-то тут еще остался; о Берлине, где я не находила себе места; о Петербурге, где Миша, наоборот, свое место обрел; о том, что происходит с местами, где мы выросли, – он был из небольшого северного города, где выпускники школ не задерживались дольше одного лета перед тем, как поступить в миллионник. О зиме, бесконечной, как лента транспортера, и о том, как Берлин и Петербург, наверное, похожи тем, что никто никуда не спешит. И о том, как случайно мы снова пересеклись, хотя с момента нашей последней встречи больше не общались.
«Когда мы лайкнули друг друга, я вспомнил тебя и почти поверил в тиндер, хотя собирался его удалить. Как так получилось, что у тебя локация была в Петербурге?»
«Если честно, – ответила я, уставившись на слякоть, – я просто зашла полюбоваться».
Миша рассмеялся: «О, это то неловкое чувство, что ты один из парней в Кунсткамере».
«В тиндере мы все в Кунсткамере».
«Или в онлайн-каталоге с иллюзией того, что выбор бесконечен».
От Маяковской мы добрались до Новой Голландии по узким тротуарам, вязким от черной слякоти. Грязь, как неостывший битум, липла к ботинкам. Прохожие бесстрашно шагали по тротуарам, я же осторожно следовала вдоль них по проезжей части.
Полина написала мне: «Уважаемые гости города! Нам через час в оперу надо, вы помните?»
«Черт, я совсем забыла, что Полина купила нам билеты на „Электру“ сегодня».
Миша обнял меня и шепнул: «Если будут силы после, давай встретимся».
Первые полчаса я молилась о том, чтобы выпить чашку кофе в перерыве. На Электре были красные спортивные штаны с лампасами. Волнение и недосып топили меня в бархатном сиденье партера Мариинского театра.
Полина сжала мою руку. «А скоро антракт?» – губами проартикулировала я.
«Скоро», – прошептала Полина.
В аннотации к постановке стояло: Спектакль идет без антракта.
Мы гуляли по Петербургу зигзагами, от перекрестка к другой улице, от бара к бару. Робко касались друг друга пальцами, сохраняя безопасную дистанцию. В очередной раз замерзнув, мы сели в пустом месте, где кроме нас, человека за баром и огромного диско-шара никого не было. Миша махнул бармену, и тот принес два бокала с French 75 — брют, джин, лимон.
Все происходящее казалось мне нереальным – я не помнила, когда в последний раз ходила на свидание, и тем более с мужчиной, говорившем на русском языке. Чем дольше длилось мое одиночество, тем сложнее давались простые романтические вещи. Как-то раз молодой человек спросил, нет ли у меня Аспергера, раз я не смотрю ему в глаза. И пусть Берлин, как писал Ходасевич, – мачеха городов русских, у меня не складывались отношения с мужчинами-эмигрантами из России. Дружить на русском у меня получалось, а любить – нет.
Мы вышли из бара на пустую улицу. Светофоры мигали желтым, вокруг не было ни людей, ни машин. Неожиданно Миша поцеловал меня и сказал: «Пойдем ко мне?»
Я покачала головой. «Только давай не пойдем, а поедем. Я весь день в новой обуви, еще несколько метров могут оказаться для меня последними».
Таксист вез нас вдоль Фонтанки, – по черной, рябой воде плыли огромные льдины, напирая друг на друга, – свернул на Садовую, потом еще куда-то и внезапно снова у воды остановился.
«Соседей сегодня не будет, – сказал Миша. – Прошу».
Его комната поразила меня чистотой и аскетизмом. На стенах не было ни фотографий, ни картин – шкаф, кровать, стол, стул. На полке стояло несколько книг, явно любимых, с заломами на корешках. На окне – маленький аккуратный фикус. За ним было видно Театральную площадь и подрагивающую от ветра гладь воды.
Мы легли на кровать, он положил мне руку на спину. Я изучала его лицо: его веснушки, шрам на брови, прерывающий линию роста волос, торчащие во все стороны темные волосы и серые глаза. Внешне в нем не было ничего от того, что мне обычно нравилось в мужчинах, но я знала, чем всегда для меня заканчивались такие истории – ничем хорошим, и знала, что эта встреча не будет исключением.
Близость, то как фея, то как ведьма, умеет подчинить себе реальность – искажает восприятие времени, сокращает дистанцию, ускоряет дыхание, меняет биохимию мозга, делает с нами, что хочет. Наверное, прошло минут сорок, а может быть, и час или четверть часа. Фужерчик с брютом и джином отнял у меня способность думать и говорить. Я не была пьяна, скорее, заворожена окружающими меня предметами, чистотой комнаты и теплотой человеческого тела. Рассматривала его руки, маленькие, аккуратные ногти, лепнину на потолке и темно-бурое небо за окном. Так могло бы продолжаться еще очень долго, но глаза закрывались от усталости, и все погасло.
Утром мы буднично переспали, и в этом не было никакой магии или даже волнения. Как будто так положено, когда девушка остается у молодого человека ночевать. Я вышла в ванную – по меркам любого города она была огромной и напоминала уборную придорожного кафе с евроремонтом. Из натяжного потолка доносился свет одной лампочки. От кафеля веяло сыростью, откуда-то тянуло табаком. Я потрогала батарею – холодная. Жаль.
Сполоснув лицо холодной водой, я посмотрела на себя в зеркало – вроде ничего так. Иногда тело может позволить себе подарочную акцию – только сегодня, дорогая Саша, ты будешь выглядеть прилично после трех коктейлей и пяти часов сна. Повторишь такое в домашних условиях – превращу тебя в кикимору на целый день.
Я вернулась в комнату, чтобы найти свою одежду – это оказалось несложно. Мое платье, свитер, сброшенные на стул, и рюкзак на полу оказались единственными нарушителями порядка в помещении, где не было ничего лишнего.
Миша выглянул с кухни и смотрел, как я собираюсь. Вместо кофе он предложил сходить в Эрмитаж. Я любила бродить по музею в одиночестве, для меня это как почитать хорошую книгу, как добраться до последней строчки и оставить все мысли себе и ни с кем ими не делиться. Но гулять было бы больно, и мы договорились на музей.
Я вышла из парадной и задержалась в арке, вызывая такси. Шел дождь, безжалостный, с грубыми, большими каплями, от которых коже становится больно. Мимо торопливо шли прохожие, они шагали навстречу ветру и непогоде так уверенно, как будто были сделаны из брезента и им такое было нипочем.
В Эрмитаже было пусто. Мы молчали в музее и после него. Я не знала, хотелось ли мне остаться наедине с собой или с ним – мне и так, и так было неловко. Когда мы вышли на Дворцовую площадь, светило солнце, как будто кто-то забыл выключить день. Миша сослался на аврал по работе и предложил встретиться завтра. Я сказала, что буду рада, но почувствовала, что уже не так в этом уверена.
Снова сырники, пластыри, маска для лица, маска для волос, успокаивающее молочко для тела, жаль, что нельзя намазаться им изнутри. Растяжитель для обуви, еще кофе, книжный, секонд, кофе – повторить. Черт с ними, с ногами и с мозолями. Боль уже не чувствовалась. Я ходила по городу до изнеможения, и мне казалось, что если мне отрубить голову, то я пройду еще километр.
Полина объявила, что поедет в гости и вернётся поздно. Это могло означать что угодно – как то, что она будет глубокой ночью, так и то, что мы встретимся уже в аэропорту.
Миша не писал, и я тоже не решалась.
В Петербурге места силы у меня не было, а мест бессилия уже набралось достаточно. Я вспомнила, что на Казанской есть бар «Варшава», похожий на чью-то гостиную. Совсем одной быть не хотелось, а вот оказаться среди других, но при этом иметь возможность помолчать казалось роскошью.
В глубине себя, куда спускаться было неприятно, я догадывалась, что после двух лет в карантине мне снова хочется влюбиться, и на этот раз no-настоящему без дураков и придурков, чтобы било дофаминовым разрядом, чтобы в этот раз все было бы взаимно. Мысль, что мне нужен человек, воспринималась как слабость, как что-то постыдное. Жаль, что нельзя завязать с людьми, как с алкоголем или с другими вредными привычками. Человеку нужен человек, точно так же, как спать, есть и иногда ничего не делать.
Я написала Мише: «Все в порядке?»
«Да, привет».
«Увидимся?»
«Сегодня или завтра?»
«Хочу сегодня», – напечатала я и уставилась на телефон так, как будто бы это и не я писала.
Таксист спросил: «Куда едете, на свидание?»
«Я уже не уверена».
Я перепутала номер дома и попросила высадить меня на несколько сотен метров раньше. Пока шла по Некрасова, прочитала на стене надпись «Сегодня только по любви».
В баре не было ни одного человека. Я подумала – может быть, я ошиблась дверью? Но потом увидела еще один зал и Мишу за столиком в углу.
Я подошла к нему, он подвинулся, чтобы я тоже смогла сесть. Заказывать нужно было на баре, и со стороны столика дорога к нему хорошо просматривалась. Стараясь идти как можно спокойнее и плавнее, что мне вообще не свойственно, я вернулась к стойке и заказала просекко.
Негромко играла музыка, редко заходили посетители. Мы допили вино, Миша предложил прогуляться. Через два поворота мы снова оказались на улице Маяковского. Я спросила, все ли в порядке, Миша вскинулся: «Да, а что?»
«Что-то не то, не знаю», – ответила я, хотя уже знала.
«Хочешь, я подарю тебе цветы?» – спросил Миша.
Когда мужчина спрашивает, хочу ли я, чтобы он подарил мне цветы, я обычно отвечаю «Нет», потому что это жест, который должен идти от сердца, а не от ответа на вопрос. Я сказала: «Да».
Двери цветочного магазина и бара, где мы были в первый вечер, находились встык друг к другу. Я повернулась к ним спиной и услышала, как хлопает дверь. «Интересно, он вернется?» – промелькнуло у меня. На улице, на холоде, минуты тянулись медленно. Сколько шотов можно выпить за пять минут? Два, три или все пять? Мне хотелось и уйти, потому что было неловко, и остаться, чтобы посмотреть, чем все закончится.
Миша тронул меня за плечо. В руках он держал маленький лохматый букетик красивых зимних цветов. Я сказала: «Спасибо». Он ответил: «Пожалуйста». Взял мою руку своей холодной рукой и снова повел меня куда-то.
Утром я проснулась от першения в горле, со слабым телом и тяжелой головой. По ощущениям в кровати я была не одна. Я нашла стакан воды на полу и мгновенно осушила его. Повернулась – Полина спала ко мне спиной с созвездием мелких родинок, а ее волнистые волосы красиво расплескались по подушке.
Я залезла в каменный душ и стояла под горячей водой до тех пор, пока кожа на пальцах не стала светлой, как под пластырем. Мне все стало ясно – про себя, про Мишу и про свое путешествие.
Пока несли кофе, я снова открыла тиндер и лайкнула несколько человек. Когда официантка забрала остатки тыквенной каши, мне написал не парень, а мужчина по имени Владимир. Тридцать два года. Лысый, с внушительной бородой и немного детским взглядом. Мы договорились встретиться вечером на один бокал.
Я потратила новую катушку пластыря и вышла на улицу. Мне жадно хотелось изучить весь город и наглядеться на него впрок – никто не знает, как долго я еще буду сидеть в карантине по возвращении. Чем больше мы гуляли, тем меньше я хотела садиться на свой обратный рейс. Я одергивала себя – нельзя путать туризм с эмиграцией, вряд ли я когда-нибудь перееду сюда на долгое время. В моих городах-любовниках, Петербурге и Амстердаме, нельзя оставаться дольше чем на неделю, ну максимум две. Их нужно любить на расстоянии и ждать с ними встречи, как особого события, и жить в них ровно столько, за сколько я не успею в них разочароваться.
На встречу с Владимиром я уже честно собиралась как на свидание. «Заеду за тобой», – написал он. Я специально выбрала место подальше от отеля, на углу Восстания и Кирочной, и решила пройтись туда пешком. Как только я перешла Невский, полил сильный дождь, и все мои непривычные старания – укладка и накрашенные глаза – расползлись от воды.
У оговоренного места встречи стоял джип. Может, Владимир – браток, просто с детскими глазами? Пригляделась в лобовое стекло – вроде похож. Постучала, он вышел из машины и открыл мне дверь. В Берлине ее даже не всегда придерживают.
Владимир произвел впечатление «нормального русского мужика». Антипод всех тех, с кем я в Берлине ходила на свидания – не дизайнер, не диджей, не художник, он делал что-то, связанное со строительством. Пока мы куда-то ехали, а я даже не спросила, куда, он рассказал, что переехал в Петербург из Иркутска, что захотелось перемен. «Раньше я снимал квартиру на Парнасе, а теперь в центре поживу немного, чтобы понять, нравится ли мне тут или нет». Владимир не превышал скорость и плавно тормозил. Из колонок тихо играло «Радио Максимум».
Мы остановились у большого доходного дома на Марата. Заехали за угол, и Владимир отстегнул ремень безопасности. «Знаешь, куда хочешь пойти?» – спросил он. «Знаю, – ответила я. – Я веду».
Мы шли туда, где, по моей памяти, находился бар «Варшава».
«Расскажи про себя», – попросил он. «Что угодно, только не вот это все», – попросил внутренний голос.
Ну что, я сама из Москвы, живу вместе с бабушкой и работаю бухгалтером в рекламном агентстве. В Петербурге бываю нечасто, но с удовольствием.
Он аккуратно взял меня за руку. Несмотря на холод, его рука была почти горячей. На секунду показалось, что он очень хороший и искренний. Мы обогнули Грибоедова и свернули на Казанскую к «Варшаве».
Толкнув дверь бара, я огляделась в поиске мест.
Твою же мать.
Прямо рядом с барной стойкой, лицом к двери сидел Миша. Он увлеченно разговаривал с девушкой, склонившись к столу. Кажется, он меня не заметил. Свободных мест не нашлось, и я уверенно прошла во второй зал, потому что Владимир уже шел за мной. Едва он увидел единственный свободный столик в углу, я сказала: «Там резерв». Развернувшись, я взяла Владимира за руку и сказала: «Пойдемте, Владимир!» – и повела его за собой к выходу.
Соседняя дверь тоже оказалась баром. Вокруг нас молодые пьяные раздетые девочки танцевали под Меладзе. Я смотрела на Владимира, переводя взгляд то на его глаза, то на улыбку, и подумала, что я впервые свайпнула кого-то, кого еще никогда до этого не выбирала. Если не считать Питера, мне всегда нравились невнятные молодые люди со сложностью в выражении своих желаний и намерений. Это я хотела совершать идиотские поступки ради людей, которые мной не интересовались. Это мне нужно было брать такси, чтобы увидеться с ними в непонятных обстоятельствах. Они же ничего не хотели, и им ничего не было от меня нужно. За стеной сидел человек, с которым я месяц говорила по телефону и рассказывала вещи, которыми ни с кем не решалась поделиться, – про стыдное и жгучее одиночество, про то, что мне скоро тридцать, а я все не определюсь не то что с работой, а даже со сферой, и про то, что я провела больше пяти лет жизни в поисках себя, и то, что я нашла, мне не понравилось.
Мы не становимся ближе с попутчиками или случайными людьми в баре от того, что делимся с ними сокровенным. Где-то я услышала, что это называется близостью на отъебись. Я пускаю в себя человека, потому что я знаю, что через полгода он не вспомнит моего имени. Эта близость ничего не стоит, потому что и ее потеря тоже ничего не стоит.
Владимир тронул меня за плечо, и на секунду мне показалось, что он самый нормальный человек в Петербурге из тех, которого я встречала.
«Может быть, поедем ко мне?»
В отличие от меня, он не испытывал сложностей с выражением своих намерений. Я не знала, чего хочу, и не только от Владимира. Может, вместо того чтобы клясть своих сложных юношей, мне надо самой задать себе вопрос: «Саша, а ты сама чего хочешь? Свайпать мужчин в тиндере по запросу „только чтобы не был противен“? Как тебе кажется, это слоган, заряженный на успех? Может быть, на любовь? Или на близость, но такую, чтобы за нее тебе ничего не было?»
Владимиру я сказала, что схожу в уборную, и решим, а сама зашла в прокуренную кабинку и зависла над толчком.
Пожалуйста, заткнись, сказала я своему внутреннему голосу. Не видишь, я с мужчиной на свидании сижу.
Ты сидишь на свидании с мужчиной с таким лицом, с которым не заходят в трамвай, Саша.
Как же ты надоела, сказала я сама себе и нажала на кнопку слива.
Мы зашли в парадную, где он снимал квартиру, и поднялись на лифте на седьмой этаж. На удачу, подумала я, и отправила Полине локацию. Когда мы вышли из лифта, связь пропала.
Квартира Владимира выглядела скучной, как гостиничный номер командировочного. Стерильная и пустая, ничего, что могло рассказать о хозяине квартиры. Из холодильника Владимир достал бутылку «Абрау-Дюрсо». Полусладкое.
Когда он ушел мыть руки, я поняла, что так больше нельзя. Я не могу встречаться с мужчинами только потому, что они мне не противны. Я не хочу ни спать с Владимиром, ни просыпаться с ним, ни смотреть на себя в зеркало в его квартире. Я вспомнила надпись на стене. Если когда-нибудь должно быть по любви, то это сегодня – и по любви к себе.
Когда Владимир вышел, я уже обувалась.
«Что-то не так?» – спросил он.
«С тобой точно все так, – ответила я. – Но мне нужно идти».
Я снова оказалась в вымершем городе. Вокруг меня сияли желтые теплые огни из окон домов. Трамвайные пути блестели от дождя. Вокруг никого не было – ни машин, ни людей. Где-то вдалеке в лае заливалась собака. Завибрировал телефон.
02:Ю.
Смс от Миши.
«Я на Некрасова. Попрощаемся?»
Новая Саша сказала бы – черт бы с ним. У нас не было повода прощаться. Новая Саша выбрала бы поехать домой и выспаться. Я прислушалась, скажет ли мне что-то внутренний голос. Тишина.
Старая Саша вздохнула, закурила и в пятый раз вызвала такси за последние двадцать четыре часа.
По Некрасова мы шли молча. Мимо фразы «Сегодня только по любви», мимо девушек, сидящих на мокром тротуаре в шерстяном пальто, мимо красивых молодых людей, шепчущих что-то на ухо своим подругам, мимо разгоряченных философов, на всю улицу кричащих «Да иди ты нахуй со своим Хайдеггером», мимо икающей девчонки, которую отпаивала водой ее подружка, мимо гогочущих парней, пьющих пиво из банки, мимо такси, меняющих своих пассажиров за секунду. Я восхищалась витальности этой улицы – сколько всего здесь происходило, и при этом не происходило ничего. Через два часа все напьются и разойдутся по домам, кто по одиночке, кто по парам. Завтра все они, надеюсь, проснутся, и ничего не изменится, мир продолжит крутиться, и Петербург для меня закончится.
На перекрестке все светофоры горели желтым.
ЖЕЛТЫЙ МИГАЮЩИЙ СИГНАЛ разрешает движение и информирует о наличии нерегулируемого перекрестка или пешеходного перехода.
Миша резко остановился и развернул меня к себе лицом. Сказал, что долгие монологи – это не по его части, обнял меня и начал целовать. Я так опешила, что не знала, что делать – отвечать на его поцелуи? Просто стоять? Ждать, пока закончится?
Миша целовал меня отчаянно и страстно, как в последний раз. Впрочем, это было еще одной очевидной истиной. Мы действительно виделись в последний раз.
ЖЕЛТЫЙ МИГАЮЩИЙ СИГНАЛ предупреждает об опасности.
Все опасности теперь позади. Впереди только облегчение.
Когда тебя страстно целует мужчина, который все последние дни вел себя холодно, как рептилия, хочется спросить: «Оператор, ты где?»
ЖЕЛТЫЙ МИГАЮЩИЙ СИГНАЛ разрешает движение.
«Пока, Миша», – сказала я и шагнула на проезжую часть.
Спряталась в ближайшей подворотне и надела наушники. Снова пошел дождь.
Вымокшая насквозь, я зашла в рюмочную «У Ларисы» на Рубинштейна и опрокинула шот джина с малиной.
Я долго стояла в душе и ждала, пока вернется чувствительность пальцев на ногах.
03:17. «Вспомнил, что я хотел с тобой сфотографироваться».
На память, как с пони в зоопарке.
Вернулась в гостиницу, разделась и обняла в кровати свое тело с бессовестным, стучащим сердцем.
Если сегодня только по любви, тогда я счастлива засыпать в одиночестве.
После встреч с друзьями, в отличие от меня, делающими карьеру, я примеряла на себя их жизнь и думала – какой бы я стала, если бы осталась в России. Где-то в параллельной реальности я поступаю в приличный консервативный вуз на вечернее, устраиваюсь подрабатывать в книжный и снимаю с подругой квартиру, чтобы больше не приходить домой к десяти вечера. Со второй попытки получаю права: инструктор говорит, что я умница, но с первого раза получить права невозможно. Мама доверяет мне машину, и я везу однокурсниц к нам на дачу, чтобы готовиться к госам. Каждый вечер мы, покусанные комарами и измученные своими дипломами, выходим на крыльцо, чтобы получше рассмотреть звездное небо внутри. Я получаю диплом – бабушка говорит, что я молодец, мама говорит, «ну, неплохо». Отец не берет трубку, в море неважно ловит связь.
Я стараюсь не забыть английский язык и ищу запись на шенген. Говорят, Франция дает визы на пять лет. Выхожу на работу в рекламное агентство. Как и любая девушка двадцати пяти лет, я иногда плачу в офисном туалете, сомневаясь, все ли я делаю правильно. Случайно встречаю серьезного молодого человека, приглашаю его домой знакомиться с родителями. Бабушка говорит – главное, чтобы человек был хороший.
После работы я хожу на йогу, психотерапию и маникюр. В салоне девушка показывает мне стерильный пакет, и на плоском экране за ее спиной всегда идет или «Красотка», или «Один дома». Каждый раз, когда она спрашивает меня: «Какой цвет?», внутри что-то коротит – это необходимость выбора. Французское посольство шлет смс: «Ваш паспорт готов». Моя старая приятельница из института, ее зовут Саша, теперь живет в Берлине, дай-ка я ей напишу. Билеты стоят 150 евро, и полет всего два с половиной часа.
Вжимаю ли я голову в плечи, когда вижу мужскую фигуру, идущую по улице мне навстречу? Захожу ли я в лифт с незнакомцами? Принимаю звонки с незнакомых номеров? На месте ли мое сердце, когда человек, чьи плечи усыпаны звездами, просит показать, что лежит в моей сумке? Живу ли я с ощущением того, что я дома?
Каждый май в Москве цветет тополь, и я, окутанная его сладким запахом, чувствую себя счастливой. Наверное, я тоже делаю карьеру. Увольняюсь и нахожу работу получше – больше никаких переработок. Беру фрилансы и кота из приюта. Два раза в месяц заезжаю к бабушке. Она спрашивает: «Кем ты работаешь?» Вместо объяснений, что такое пиар, говорю ей, что я журналист на предприятии. Недавно записывали подкаст. Что-что записывали, переспрашивает она. Радиопередачу, бабуль. Мы сидим с ней у телевизора, она берет мою руку и шепчет – как хорошо, что ты здесь. Помнишь, ты хотела куда-то ехать. Вдруг что случится, а тебя рядом нет.
Каждое утро рыжее марево заползало в окно моей комнаты в родительской квартире, поднимаясь из-за здания с надписью «Рассвет».
Мои московские дни тяжелели от начинающейся тревоги без планов и обязательств. Засыпая, я представляла себе высокие и посеревшие стены берлинской квартиры и думала, что там пора давно сделать ремонт – перекрасить пол из кроваво-красного, обновить краску на обоях, выкинуть всю мебель, включая огромную кровать, которую Питер сбил мне из массивных деревянных дверей. Метр в высоту, она занимала половину комнаты и была похожа больше на арт-объект, чем на девичью кровать. Когда просыпался берлинский офис, мне на почту сыпались письма от коллег, и, свайпая их влево, я ловила себя на мысли, что не хочу возвращаться на работу и не вижу ни одной причины, чтобы убедить себя в обратном. Время, когда я могла подождать с решением, кем хочу стать, уже прошло. Кажется, прятаться за юностью больше нельзя, и только я могу это решение принять. Я больше не могу позволить себе плыть по течению – когда-то я хорошо знала эту местность, но теперь не чувствую глубины и почти не знаю тех, кто здесь живет. Это город, в котором я выросла, но когда я вырасту из него?
Приезжая в Берлин, мои друзья из России оставляли себя дома и наконец-то могли почувствовать себя свободными от всех обязательств. Для меня же все было наоборот – я уехала из Москвы, чтобы повзрослеть, и вернулась в нее, чтобы снова побыть семнадцатилетней.
В городе моего детства преступно пахло весной. Из Петербурга я вернулась трезвой, а здесь снова опьянела от солнца, целующего прохожих так робко, как мальчик целует свою первую любовь. Прохожие гуляли по улицам с неизменно сложным выражением лица. В Берлине с таким лицом просят жалобную книгу, а в Москве выгуливают свои самые нарядные вещи. Я бы выкурила свою первую сигарету за гаражами, а потом поставила бы Магомаева – «Лучший город земли».
Тогда я впервые почувствовала, что такое влюбленность, – жгучее желание узнать, как у другого внутри все устроено и выяснить, из чего сделана я. Напротив школы на мопеде сидит мальчик, его зовут Андрей, у него голубые глаза и всегда чуть насмешливая улыбка. Я не знаю, почему я ему нравлюсь и почему он меня ждет. Вместо приветствия он протягивает мне шлем, у него всего один, и просит обнять его за талию. Глотая дорожную пыль, я прислоняюсь к его спине. «После сорока начинается смертельная скорость», – смеется Андрей. Я немного умираю на поворотах, слышу, как нам гудят из машин, и все внутри превращается в камень, а камень превращается в глину, стоит только сжать его в кулаке.
Светлана Бойм пишет, что ностальгия раньше считалась болезнью швейцарских солдат, слуг и студентов, воевавших и учившихся вдали от родины. В семнадцатом веке ее лечили пиявками, опиумом и поездками в Альпы. Она пишет, что ностальгия – это двойная экспозиция: дома и чужбины, прошлого и настоящего, грез и обыденной жизни. «Когда мы пытаемся насильно собрать все это в единое изображение, оно губит снимок или сжигает поверхность пленки».
В Москве, где прошлого стало гораздо больше, чем настоящего и будущего, я не могла найти ничего, что могло бы меня заземлить. Ни отрезка времени, к которому я постоянно возвращалась, в котором мне не надо было ничего решать, ни города, где, как мне казалось, я чувствовала себя счастливой, больше не существовало.
Мне больше никогда не будет семнадцать. Я больше не буду влюбляться в безымянных красивых мальчиков со сложными лицами и не буду ждать от них ясности, пока она не проступит во мне.
В середине рабочего дня я пошла в парк недалеко от дома, где бабушка учила меня кататься на велосипеде. Аллеи стояли пустые, почерневшие, голые. Здесь я дрожащим голосом читала кому-то свои детские стихи, кормила уток семечками и впервые встала на ролики. В конце аллеи меня ждал тополь – мой старый первый друг, свидетель моего счастья и трагических подростковых переживаний, к которому я приходила, чтобы просто побыть с собой.
Ветер издевательски трепал его упругие ветки, в ответ тополь свирепо шумел. Как и я, он дождался весны как единственного времени, когда можно расцвести. Тополь не давал обещаний, он никогда не ошибается, он стоит на месте, а я живой человек, и я иду к нему, ошибаясь и сомневаясь на каждом шагу. Я обняла его широкий влажный ствол. Ну как ты тут, мой хороший?
Не буду спрашивать тебя, как мне быть. Кажется, я и так уже знаю.
Я давала столько обещаний себе и не сдерживала их, помнишь? Не предавать себя, не разрушать, стать себе верной подругой, справедливой матерью, кровной сестрой. Полюбить себя в любом теле, уставшем или счастливом. Стать человеком, сильным и смелым. Просто побудь еще раз моим свидетелем, когда я скажу, что все будет по-другому.
ШшшШШШшшшШШШШШШшшш.
Можно сколько угодно давать обещаний и не сдерживать их, если ты не знаешь, что они значат. Кажется, теперь я знаю, и я буду рада не ошибиться, хотя бы на этот раз.
Оксана Тимофеева в «Родине» пишет, что люди уезжают в другую страну, чтобы получить новый паспорт и начать новую жизнь. «На новом месте распаковывают вещи, потом распаковывают сердце». Я с усилием застегиваю чемодан, распухший от воспоминаний, и в аэропорту заматываю сердце прозрачной пленкой.
Я возвращаюсь домой.