У ЭТОЙ ИСТОРИИ НЕ БУДЕТ КОНЦА
13 октября 1989 года – самый памятный день детства внутри обычной позднесоветской московской жизни ребёнка. Марьина Роща. Однушка в пятиэтажке. Мама и бабушка. Детский сад. Футбол в моей жизни на тот момент – это игры в детсадовской группе на прогулках. Помню, стоял на воротах, и так прилетело мячом в живот… Валялся, корчился, терпел и не плакал.
Единственный мужчина в жизни – дядя Вова, который наездами в Москве. Болельщик «Торпедо». В ту октябрьскую пятницу 13-го он зашёл к нам в гости.
Я катаю машинки на диване. Слышу разговор.
– Лен, я на футбол собираюсь. Может, взять Митьку-то?
– Ну, возьми, хотя холодно. Пойдёт ли? Ми-и-ить, пойдёшь?
– Пойду.
Дядя не то что бы был кумиром, но мужского общения – категорически не хватало. О походах на футбол никогда и подумать не мог, но новое – привлекало.
На улице действительно холодно, меня закутали по полной. Невероятно холодно для середины октября. Проверить достоверно невозможно, но память печатает ассоциации с температурой около нуля.
Мы выходим на Сущёвский вал, идём на остановку, садимся в троллейбус номер 42. Удобно – никаких пересадок, ехать до конечной.
Момент лингвистической магии, который почему-то зацепил, – предпоследняя остановка. Тогда она называлась «Восточные трибуны». Детское сознание рисовало несколько отвесных громадин, расположенных с одной, восточной, стороны. Так ведь, исходя из названия? Но Восточная трибуна на деле была одна. А громадными были – мачты освещения, которые попадали в поле зрения, когда троллейбус взбирался на Савёловскую эстакаду. В более сознательном возрасте я очень ждал этого момента, когда ехал на «Динамо» 42-м маршрутом. Сердце сразу начинало биться чаще, матч, который вот-вот начнётся, как будто можно было потрогать. Особенно, если мачты уже горели. Но это позже, позже. А тогда…
А тогда – холод. Мы с дядей заходим в чашу стадиона, поднимаемся почти на самый верх, кажется, Южной трибуны ближе к Западу. Холодно. Очень холодно.
– Ну что, Мить, за кого болеешь?
– А ты за кого?
– Я за «Торпедо».
– Я тогда тоже.
Это сейчас мой сын, когда смотрим любой вид спорта, болеет против моих команд/спортсменов. Я же бунтарём не рос – и старался быть заодно с дядей.
Не получилось. Я очень старался, но, начав смотреть на поле, я видел только одну команду. В смысле, форму команды. Ту, у которой цвета – синие с белым. Я влюбился. Я не мог оторвать глаз.
Футбол был ужасным. 0:0, почти без моментов. Слегка запомнил шевелюру Добровольского и какой-то его резкий проход в штрафную. Обстановка вокруг – никакая. Народу мало, электронное табло – на реконструкции. Вместо него – картонные нули, как на архивном видео пятидесятых. Спустя годы я усмехался: зловещая дата, морозец не по времени года, качество игры и атмосфера, – сговорились, чтобы я не ступил на скользкую дорожку любви к футболу.
И только динамовская форма была против.
Мы с дядей вернулись домой.
Я вернулся – болельщиком «Динамо».
Через восемь лет школьник Митя Дерунец начнёт обманывать маму, нарушая договор «один поход на футбол / один поход в театр в месяц». Она в разговорах с дядей на повышенных тонах будет припоминать ту инициативу в октябре 1989-го. Дядя только разведёт руками – кто ж знал…
Но в возрасте 5–6 лет моя динамовская любовь – робкая и себя ещё до конца не осознающая. Есть листок бумаги, есть фломастеры. Руки у меня растут не из того места, литеру «Д» – попробуй выпиши нормально! Но всё-таки подобие бумажных флагов – получалось. Во время матчей галерея выставлялась напротив телевизора на фортепиано.
В детстве откуда-то у меня был красный, типа советский, флаг на красном древке. Полотнище было со временем сорвано, а к древку кнопками прилеплен кусок белой простыни, заботливо вырезанный бабушкой по итогам отправки постельного белья в утиль. На простыне я сделал фломастерами синюю окантовку, а в центр бабушка пришила маленький динамовский герб, который мне подарили. Какое же это было счастье! ЭТО БЫЛ НАСТОЯЩИЙ ФЛАГ, И ИМ МОЖНО БЫЛО РАЗМАХИВАТЬ.
С этим произведением фанатского искусства я заявился в декабре 1994-го к дверям ЛДС ЦСКА. Тут важно сказать: в футболе мы с дядей одноклубниками не стали, но в хоккее он болел именно за «Динамо», и это мне сильно помогло. В частности, тогда, во время первого похода на хоккей (дядя потащил ещё и на «Русских Пингвинов», гремевший тогда в Москве американо-армейский проект). С моим орудием/флагом на трибуну пускать не хотели, но я вцепился, дядя зарубился с охранником, и мы прошли. Хоккейное «Динамо» в середине девяностых – команда-победитель, но в тот день мы проиграли 1:3. Помню чувство… злости. На охранника, на людей вокруг, сошедших с ума в этой пингвиновой эйфории, на поражение.
Пройдёт несколько месяцев – и я в своей флаговой домашней галерее буду скакать и прыгать перед телевизором «Рекорд». Пятый матч финала, и просто безумные 6:0 в Тольятти! «Динамо» – чемпион!
Ещё два месяца долой, и посреди июня на даче у крестной под Ногинском я окажусь перед дилеммой. Смотреть финал Кубка с «Ротором» – или идти встречать маму, открывать ей общую калитку-вход в садовое товарищество. Встреча у калитки – трогательный ритуал тех времён. Телефонов не было, я знал лишь примерное время, когда мама должна была приехать… Но основное время финала истекло, настало дополнительное…
Мама и зашла, и дошла до дачи с сумками – сама. Я, виноватый, дёрганно досмотрел серию пенальти; радость от Кубка оказалась скомканной, да и никто её со мной не разделил.
Хотя к тому моменту мама уже вполне использовала политику кнута и пряника в отношении моей динамовской любви. Так, ещё в 1990-м я получил пижаму в сине-белую полоску. Обычно дети пижамы недолюбливают, но тот комплект был для меня произведением искусства. Настоящая реплика динамовской формы (я так считал)! В ней я отчаянно прыгал на кровати в сентябре 1991-го, когда Кобелев с пенальти сравнял счёт в Лужниках со «Спартаком». А потом в динамовские ворота влетели шесть безответных мячей.
Плакал? Нет. Не понимал, не верил, не думал, что такое возможно. Вот она, первая прививка стойкости. Зато проще было пережить октябрь 1993-го, когда случились 0:6 от «Айнтрахта».
Первая «роза» – «ДИНАМО» с литерами и российскими флагами по краям – куплена в магазине «Динамо». Помните такие? Они, советские по сути, некоторое время держались на плаву в российское время. Один из магазинов располагался в сухаревских переулках. Я мечтал, чтобы первый шарф был куплен именно там, а не с рук у стадиона. Он стоил слегка дороже, зато завернули в магазинную бумагу. Прожил – года три, пока не сняли спартачи. Переходить на чётную сторону проспекта Мира после Крестовского моста в конце девяностых – опасное дело, если ты в шарфе «Динамо» или ЦСКА, и ты один.
Одному ходить не хотелось, а в классе динамовских болельщиков не было. Фанатский бум накрывал московские школы, и я стал вербовать соратников. Школьные кликухи штука переменчивая, за мной тогда закрепился «Бабай» почему-то. Вот у нас и сформировалась тройка КГБ – Кондрат, Гога, Бабай. В таком составе и с детскими билетами в руках мы заявились на Южную трибуну стадиона «Динамо» в апреле 1997-го на «Ростсельмаш». Снежок, заучивание песен и лютейший выстрел Андрея Островского, чуть ли не с центра поля… 1:0.
Терехин, Кобелев, Островский – и любимый парк Петровский…
Тогда казалось, что «Динамо» – главный конкурент «Спартака» на долгие годы. И если не в этом сезоне, то в следующем чемпионство удастся умыкнуть. Сейчас оборачиваюсь назад – и с досадой сжимаю кулаки. Обыгрывай дома «Ротор», забивай второй «Спартаку», Куценко, я тебя умоляю…
По-настоящему умная, мощная команда с лидерами во всех линиях.
Не хватило. Не смогли. Пик близости к золоту, после которого начался серьёзный спад.
Летом 1998-го расклад был уже совершенно иной. В июле я впервые поехал в пионерский лагерь – куда-то под Балашиху. Все нормальные люди, жившие в футбольной лихорадке, ждали решающих матчей чемпионата мира во Франции. Роналдо, Зидан и прочие Бекхемы.
Я ждал матчей «Динамо» с «Балтикой» и «Тюменью». Ведь лето динамовцы встретили в зоне вылета, причём застряв в ней крепко, обеими ногами. Вожатый соседнего отряда оказался динамовским болельщиком, и у него было радио. Каким-то образом из выпусков новостей мы выуживали крохи информации.
Обыграли! Тюмень!! ИЗИБОР!!!
Разве это не счастье?
Счастьем был и первый выезд через месяц. На автобусе в Ярославль.
Причём из пяти автобусов к началу матча доехали лишь два, наш – среди них. Тоже ведь – счастье.
Головской и Гусев, 2:0! Спасительное 14-е место всё ближе.
Ровно через год эта же парочка за минуту перевернёт матч в Лужниках со «Спартаком». Нас было мало, нам даже не выделили трибуну за воротами. Но какое единение было на С-3 и С-5!
А на обратном пути из Ярославля-98 старшие товарищи раздавали погоняло тем, у кого первый выезд. Когда дошли до меня, на радио заиграл «Владивосток-2000». «Будешь фан Мумий Тролль», – торжественно сообщили мне. Я, в общем, не был против, потому что от творчества группы был в полном восторге. Вот только с тех пор никто меня так не называл, да и не знал об этом. Теперь – вы знаете.
Детство заканчивалось; контуры будущего, журфак, стали прорисовываться всё четче. 13 февраля 1999-го я послушно остаюсь после финальной сирены во Дворце спорта в Лужниках. Бабушка уборщица застыдила: зачем же я с ногами вскочил на кресла? А как не вскочить, если в полуфинале хоккейной Евролиги мы вырываем победу у ТПС на последних минутах! Помогаю ей убираться, чтобы через сутки вновь на те же кресла вскарабкаться и полететь с них на несколько рядов вниз. Гол от своих ворот в финале такого турнира при 0:1 за несколько секунд до конца!
Итоговое поражение в овертайме, очередное в европейском финале, многих прибило напрочь. Через несколько дней на игру регулярки с «Амуром» не соберётся и тысяча человек. Несмотря на дикий контраст в антураже, динамовцы раскатают соперника 6:0; я на матче – уже как стажёр-газетчик. После финальной сирены мучаю неразговорчивого Андрея Маркова, автора этой сумасшедшей шайбы через всю площадку. «А вы тренировали? А вы будете бросать теперь так чаще?». Смешно!
Дальше начнёт складываться другой образ жизни, в котором поболеть и поработать иногда синонимы, иногда – параллельные прямые.
У этой истории не будет конца. Ведь каждый новый день мы просыпаемся с надеждой одной и верой твёрдой. А чем грустнее поражения, чем больнее насмешки, тем яростнее тот мальчик из 1994-го сжимает самодельный флаг. Он его не отпустит никогда.