Я ПОСВЯТИЛ ЭТОЙ КОМАНДЕ 80 ЛЕТ МОЕЙ ЖИЗНИ

Прежде, чем говорить о начале моей болельщицкой судьбы, – небольшая предыстория. Я родился в Москве. Мой отец окончил Военно-инженерную академию имени Куйбышева. Он был уже в зрелом возрасте: тогда тех, кто учился в академии, не называли ни курсантами, ни студентами, – их называли слушателями. Академию он окончил в 37 лет. До этого он окончил физмат МГУ. Принимая во внимание уровень его образования, его оставили работать в академии на кафедре железобетона. В 1941 году академию срочно эвакуировали в Архангельск, и наша семья переехала туда. Бытовые подробности нашей жизни на Севере я помню плохо, но знаю, что папа регулярно писал рапорты с просьбой отправить его в действующую армию. За это он даже получил два выговора по партийной линии: мол, все рвутся на фронт, – а кто будет ковать кадры?

Заведующим кафедрой тогда был генерал-лейтенант Всеволод Михайлович Келдыш, отец будущего академика Мстислава Всеволодовича, сподвижника великого космического конструктора Сергея Павловича Королёва. Очень интеллигентный человек. Я его помню: несколько раз общался с ним, ещё совсем маленьким. И он сказал отцу: “Если твоя совесть так тебя мучает, я дам своё согласие”. В 1942 году папа ушёл на фронт, а мы вернулись в Москву. Мама была врачом. Врачи тогда либо подлежали мобилизации, либо имели бронь. Мама как жена военнослужащего имела бронь, но обязана была работать врачом буквально от зари до зари. Поэтому мы, пацаньё, оказались предоставлены сами себе. Мы жили в городке Военно-инженерной академии на Шоссе Энтузиастов, в районе Первой и Второй Владимирских улиц. Там было три городка – НКВД, Химической академии и Военно-инженерной академии имени Куйбышева. Примерно по двадцать домов каждый, временной постройки. Эти “времянки” стояли там долго: война затянулась. В этих домах жили тысячи ребятишек.

1942 год я почти не помню, а вот 1943-й помню уже хорошо – мне тогда было восемь лет. И у нас была одна жизнь – футбол. Больше ничего, только футбол.

Футбольный сезон тогда был ограничен периодом с декабря по март. Потому что вся Москва в местах, где был немощёный грунт, газоны и любые свободные участки, засевалась картошкой, капустой, морковкой. Всё – вскапывалось, вся Москва была перекопана. Плюс всех пацанов летом отправляли в пионерские лагеря. Потом осенью все возвращались, урожай убирали.

Как только выпадал первый снежок, всё это укатывалось – и вся жизнь уходила на улицу. Гоняли мяч. Сначала это были не мячи, а американские консервные банки: они для этого отлично подходили, особенно если играешь в валенках – вообще ничего не чувствуешь. Потом эти банки вдруг исчезли, и мячи начали шить из подручного материала. А в конце 1944-го и в 1945-м появились кирзовые мячи.

Гоняли с утра до вечера. Приходишь домой – и сразу на улицу, играть в футбол. Темнеет – идёшь делать уроки. И так каждый день.

Футбол был настоящим культом: все жили на улице, все играли. Ребята оттачивали мастерство, среди нас были настоящие жонглёры. И именно это поколение потом выиграло Олимпийские игры в Мельбурне. Тем пацанам тогда было по десять лет, а в 1956-м – уже по 25–26. Вот это было их поколение.

И вдруг в 1945 году объявляют первый послевоенный чемпионат СССР. Многие пацаны тянулись к ЦДКА: престиж армии был крайне высок. Для меня тогда “Динамо”, “Спартак”, ЦДКА были чем-то условным, почти одинаковым, непонятным. И вот в октябре 1945 года чемпионат заканчивается, московское “Динамо” стало чемпионом. Мы за этим особо не следили, на футбол не ходили. Стадион был один – “Динамо”, а добираться до него от нас нужно было почти два часа: трамвай до Лубянки, до площади Дзержинского, потом пересадка… Очень долго. Да и билеты было не достать. Нужно было пройти целую “полосу препятствий”: сначала конная милиция, потом обычная милиция, потом ещё через забор перелезть – целая история. Но не в этом дело. Просто как-то не было принято у нас, среди ребят, болеть за какой-то конкретный клуб, хотя, как я уже говорил, у ЦДКА был авторитет как у армейской команды.

И вдруг новость: московское “Динамо” едет в Англию! Это было примерно как сегодня сказать: человек полетел в космос. Это казалось чем-то невероятным. А потом вдруг объявляют: сегодня ночью будет репортаж из Англии, будут транслировать матч. При этом в то время у всех были конфискованы радиоприёмники и охотничье оружие. Зато в каждой комнате коммунальной квартиры висел репродуктор – чёрный динамик, такой круглый. Разница во времени с Британией была часа три: там восемь вечера, а в Москве уже одиннадцать. Все прильнули к этим репродукторам.

И вот то ощущение – на всю жизнь. Я не знаю, как объяснить… Дрожь вызывало: «Внимание, внимание! Микрофон Всесоюзного радио установлен в Лондоне. Говорит Лондон, стадион “Стэмфорд Бридж”. Сегодня здесь играет лондонская команда “Челси”, которая принимает чемпиона Советского Союза – московское “Динамо”…» – помню почти наизусть.

И дальше: первый удар по мячу, передача, проход по флангу, прострел в центр, удар – ах, выше ворот… И ты подпрыгиваешь, всё это слушаешь, буквально живёшь этим.

Короче говоря, когда турне закончилось, «Динамо» не проиграло ни одного матча. Две победы, две ничьи. Забили 19, пропустили 9, разница мячей – 19:9. Вопросов нет.

Все, кто ещё не был идеологически завербован ЦДКА, стали болельщиками «Динамо». Все. «Спартак» был где-то в стороне. И тут уже, конечно, надо было ходить на футбол, смотреть, поддерживать.

Я помню, как попал на свой первый матч в 1950 году. Напротив нас жил милиционер, который стоял в оцеплении на футбольных матчах. И вот он говорит, что сегодня играют «Динамо» и «Спартак». К тому моменту «Спартак» тоже шёл среди лидеров. И я впервые пошёл на футбол – сразу на такой культовый матч, на хорошие места. И запомнил ещё один эпизод, который потом получил для меня важное продолжение.

В воротах стоял Алексей Хомич. Было видно, что ему тяжеловато: он небольшого роста, довольно косолапенький. Но стоял… И вдруг во втором тайме объявляют: «Замена в команде “Динамо”». Все вокруг сразу: о, Хомича заменили. И все ожидали, что вместо Хомича выйдет Вальтер Саная. Именно он был тогда вторым вратарём. Красавец-мужчина, с великолепной реакцией, прыгучий.

И вдруг в воротах появляется Лев Яшин. Какой ещё Лев Яшин? Встаёт такой долговязый, чуть нескладный. Проходит буквально несколько минут – он даже не успел адаптироваться, – и ему забивают гол. Все вокруг загудели: кто такой, что это вообще?! И, помню, рядом сидел мужик, который сказал: «Ребята, всякое бывает. Вы зря. Это непробиваемый вратарь. Я вчера был на дубле – что с ним только ни делали, так и не смогли забить». В итоге «Динамо» отыгралось, матч закончился 1:1. Но Яшина тогда вывели из основы на три года.

Потом, уже в 1953 году, я снова оказался на стадионе «Динамо». Я тогда учился в институте, а до этого стал мастером спорта по самбо. У нас проходили сборы по общей физической подготовке прямо на поле «Динамо». Поле большое: в одном месте занималась команда мастеров, где-то отдельно – запасные, а мы тренировались на другом участке. И так мы с Яшиным познакомились. Не сказать, что дружили, но были хорошо знакомы.

Потом жизнь сложилась так, что я жил на даче в Подрезково, а он стал приезжать туда ловить форель. Там было форелевое хозяйство и небольшая речка, куда форель просачивалась. Он шутил, называл себя «официальным браконьером»: в прудах ловить нельзя, а в речке – можно. Так мы иногда общались, вместе рыбачили… Встречались и на сборах, просто: «О, привет!», «Привет!». Такое шапочное, но приятное знакомство.

Но главное, что с 1953 года, когда он встал в ворота «Динамо» и позже сборной, он встал как бесспорный, всеми признанный основной вратарь. До тех пор, пока сборная не сыграла неудачно на чемпионате мира в Чили в 1962-м. Яшина сделали тогда козлом отпущения, объявили главным виновником поражения, что было несправедливо. А до этого он был абсолютно непробиваемым. Высокий – значит, все верховые мячи его. Били низом, в угол, под штангу – ему было всё равно. Это был непробиваемый вратарь! И мне, конечно, просто повезло это видеть.

Последний раз мы пересекались на московской Олимпиаде 1980 года, на матче СССР – ГДР. Это был полуфинал, в котором мы обидно проиграли. И я иду вдоль Западной трибуны, а Яшин идёт своей угловатой походкой, один. Народу было немного, и никто его не замечал, вообще никто. Даже не помню, он меня сам окликнул, или я его, – неважно. Мы остановились, постояли, поговорили. Сфотографироваться на память мы не могли – телефонов мобильных тогда не было, а фотоаппарат ведь не будешь с собой носить. И я ему говорю: «Лёва, огромное тебе спасибо». А он отвечает: «Валер, сколько лет знакомы, а у нас даже ни одной фотографии нет. Давай я тебе билеты подпишу. Ручка есть?» Я отвечаю: «Лев, у меня “Паркер”». – «О, тем более, давай». Я ему протягиваю «Паркер». И он не успел даже взять его, как вокруг него моментально собрался народ – прямо снежный ком. И он был выше всех, возвышался над этой толпой. Он говорит мне: «Валер, забери свой “Паркер”, а то без него останешься». И тут же говорит людям: «Ребята, ручки нет, всё, забрали ручку». Вот так мы и разошлись. А билет с его подписью у меня до сих пор хранится.

У меня с «Динамо» связана и чисто профессиональная история. В 1958 году я как инженер-строитель участвовал в разработке проекта перекрытия стадиона «Динамо». Была такая идея – построить над чашей стадиона крышу. Это был правительственный заказ. Выбрали шесть авторских коллективов, которым поручили проект полного перекрытия стадиона «Динамо» – и трибуны, и футбольное поле. Всего было сделано шесть таких проектов. Но, конечно, сама по себе крыша не могла просто «висеть в воздухе». И были разные предложения. Тогда американцы увлекались большепролётными конструкциями. Они тогда перекрыли у себя «коровий стадион», где проходили выставки сельскохозяйственных животных. Это были вантовые конструкции, подвесные. По этому принципу позже делались и другие объекты, например, московский спорткомплекс «Олимпийский».

Наш проект предполагал сферическую крышу, он был признан перспективным. Но в какой-то момент у государства, так сказать, кишка оказалась тонка – посчитали, что слишком дорого, и вся эта история заглохла. Вернулись к этой идее уже гораздо позже, когда решили перекрывать «Лужники» – ведь их тоже планировали полностью накрыть крышей. Но в итоге решили сохранить общую архитектурную идею, а крышей накрыли только трибуны. Дальше инициативу подхватил Питер, и появился стадион «Зенита», который продемонстрировал такую степень сложности, что, по-моему, больше ни у кого не возникло желания повторять подобное. В итоге из стадионов, построенных к чемпионату мира 2018 года, ни один полностью не перекрыт. А перекрытие стадиона «Динамо» тогда было очень громким проектом. И я на нём, можно сказать, отметился.

В связи с этим проектом мне вспоминается ситуация с посещаемостью матчей на «Динамо» в пятидесятые годы. Если вы возьмёте прессу тех лет, две главные газеты – «Правду» и «Известия», то вы увидите там репортажи о культовых матчах той эпохи. Сначала это было послевоенное противостояние «Динамо» – ЦДКА. Потом, после Олимпийских игр 1952 года, Сталин распорядился расформировать армейскую команду (они тогда назывались уже ЦДСА), базовую команду сборной, в наказание за поражение от югославов. Армейцы отсутствовали в чемпионате два сезона, и главным противостоянием стало «Динамо» – «Спартак». И вот вы берёте прессу того времени – и репортажи о матчах начинались примерно одинаково: «Состоялся матч. Стадион был забит до отказа – 80 тысяч зрителей». Эти «80 тысяч зрителей» так и укоренились в сознании советского человека: все думали, что «Динамо» официально вмещает 80 тысяч. А потом, когда я начал заниматься проектом перекрытия стадиона «Динамо», мы получили официальную документацию со всеми техническими характеристиками. И там чёрным по белому было написано: 54 тысячи.

Понятно, что 54 тысячи – это только сидячие места. А дальше, если вы приходили на стадион в те годы, – вы не видели ни одного свободного прохода. На «Динамо» сидели на ступенях, всё было заполнено, проходов просто не было видно. Плюс сверху была большая, широкая прогулочная галерея – метров пятнадцать. Я там ни разу не сидел, поэтому врать не буду и точно не скажу, как именно её заполняли. Но она тоже была вся забита. И если всё это заполнялось, то цифра посещаемости вполне могла быть 80 тысяч. Но официальная посещаемость была 54 тысячи.

Если уж рассказывать о нашем легендарном стадионе, то нельзя не отметить такой факт: это был единственный в мире стадион, где солнце заходило на «севере», за Северной трибуной. Я работал с человеком, который проектировал одну из трибун этого стадиона, и он рассказал мне такую историю.

Проектирование стадиона курировал уже упомянутый мною корифей строительной индустрии Всеволод Михайлович Келдыш, ведущий специалист того времени по бетону. У проектировщиков возник вопрос: как именно «посадить» стадион, разместить его в Петровском парке? Как он там должен стоять? Нужна же ось, ориентация, привязка к генплану. Сам Келдыш был уже большим мэтром, к нему так просто не подойдёшь. И тогда он говорит: «У меня есть управляющий делами, он живёт в Малаховке. Поезжайте к нему, он вам на все вопросы ответит». Ребята были молодые, лет по тридцать. Приехали в Малаховку. Выходит такой мужчина – молодой пижон: смокинг, бабочка. Старорежимный такой. Спрашивает: «Ну что, молодые люди, с чем пожаловали, какие вопросы?». Они говорят: «Есть вопросы по Петровскому парку, по стадиону. Нужна ось, нужно понять, как его посадить на генплан, как он должен стоять, чтобы мы от этого могли дальше работать». Он говорит: «Вопрос понятный и решаемый. Прошу в соседнюю комнату – сейчас всё решим». Заходят в соседнюю комнату. Там стоит кульман – такие чертёжные доски раньше были. Он говорит: «Давайте геоподоснову, план». Ему дают. Он прикнопливает его к кульману, остро заточенный карандаш. И – раз! – проводит линию, буквально наобум. Потом расписывается, ставит дату и говорит: «Вот вам документ. Подпись есть – вперёд, ребята». И в итоге стадион встал, в общем-то, криво. Солнце стало заходить не на западе, а на севере. Вот такая забавная история.

Все эти годы, начиная с пятидесятых, я постоянно хожу на игры «Динамо». Раньше ходил почти на все домашние матчи; тем более, что мне от работы очень удобно добираться, можно пешком дойти. Сейчас уже поздней осенью, в холодное время обычно не хожу: всё-таки здоровье надо беречь.

Зато хожу на все хоккейные матчи «Динамо». Хоккей я тоже люблю.

Но футбол для меня всегда был и остаётся на первом месте, с большим отрывом. Футбол – это другая жизнь, другое ощущение, другое всё.

В пятидесятые и шестидесятые годы совершенно по-другому, нежели сейчас, складывались отношения между болельщиками разных команд. Не было никаких стычек. Конечно, не было и какого-то братания, но отношение друг к другу было нейтральным. Никто не подчёркивал громогласно, где «мы», где «они», кто за кого. Это было не принято. Вражды не было никакой. Не было разговоров: вот «мы», а вот «вы», кто кого. Это всё появилось гораздо позже, уже в семидесятые годы. А тогда всё было как-то мирно: кто лучше – матч покажет. Вот и играли.

Когда в 1952 году расформировали ЦДСА, у болельщиков всех команд было огромное сочувствие к армейцам. Все за них переживали, поддерживали: «ну не дрейфь», «ничего, всё ещё будет». Это и во дворах было, и вообще повсюду. Было ощущение настоящего футбольного братства.

Футбол тогда в стране был, конечно, культовым видом спорта. А динамовские болельщики считались самыми интеллигентными и самыми скромными. Настолько, что можно было много лет проработать с человеком в одной комнате – и даже не знать, что он болеет за «Динамо».

Мне кажется, это и до сих пор так. Например, когда мы с сыном ходим на игры хоккейного «Динамо» с ЦСКА в гостях, в их Дворце спорта рядом с ЗИЛом, сразу чувствуешь: дух совсем другой. Более вульгарный, нежели на «ВТБ Арене». А если попадаешь к «Спартаку», то ещё хуже. Из динамовского окружения туда попадаешь – и сразу ощущение, что это вообще не твоё. Но это – сейчас. А раньше, повторюсь, такого не было.

Помню случай из пятидесятых. Мы с пацанами пошли на матч «Динамо» со сталинградским «Трактором». Сидим, много ребят вокруг, а рядом с нами взрослый мужик. И он совершенно открыто заявляет, что болеет за ЦДКА. Ну, ЦДКА так ЦДКА, никто не против. А мы тогда шли на первом месте, по-моему, в тот год и стали чемпионами. А армейцы были нашими главными преследователями. Но бывают такие матчи: вчера всё было отлично, а сегодня – будто подменили. «Динамо» проигрывает 0:1, ЦДКА может нас догнать… И этот мужик говорит: «Ну ладно, кажется, я своим присутствием помог любимой команде. Теперь, – говорит, – можно достать…» – и спокойно вытаскивает бутылку, какую-то сосиску – закусывает и выпивает. Да, тогда такое вполне могло быть на трибунах. Идёт уже 89-я или 90-я минута, самый конец. Мы сидим грустные, нас человек пять, ребята постарше меня. «Динамо» жмётся к своим воротам, счёт по-прежнему 0:1, надежды тают… А «Трактор» всё лезет, лезет, вот-вот сейчас второй забьют. И вдруг, не помню точно, по-моему, Савдунин, «Дуня», получает мяч. Вратарь «Трактора» уже почти у центра поля. И тут он как шарахнет! Мяч летит, вратарь отступает, бежит, бежит – и за его спиной мяч оказывается в воротах. И тут же звучит финальный свисток.

Я рад, что мне удалось повлиять на то, что наш клуб отпраздновал 80-летие британского турне. Дело было так.

У меня есть свой личный официальный бланк. Там написано: Острецов Валерий Митрофанович, академик архитектуры, профессор и так далее. Хотя я нигде не пишу самые главные для себя достижения – мастер спорта СССР по самбо и трижды Лауреат Государственной премии. Пользуюсь бланком редко, только в каких-то совсем исключительных случаях. И вот я подумал: это как раз тот самый случай. А то вдруг забудут в родном клубе отметить 80-летний юбилей в истории клуба. Это было в начале ноября 2025 года.

Я сел и написал в адрес динамовского руководства: «Дорогие динамовцы! Я человек, которому исполнилось 90 80 лет, и из них я болею за клуб “Динамо”. Думаю, что я один из последних, если не последний, кто слушал живой репортаж Вадима Синявского о британском турне нашей команды в 1945 году. И в связи с этим хочу напомнить вам о том, что 13 ноября этого года исполнится ровно 80 лет со дня первого динамовского матча с “Челси” во время того самого турне. Если вы соберётесь это отметить, я готов приехать и сказать вам несколько живых слов».

Сначала была пауза. А потом обрушился шквал звонков. Говорят: «Мы вас ждём, и жену, и сына. Приезжайте на встречу». Приехали, и меня усадили в президиум. Там были игроки «Динамо» – Лещук, Лунёв, Тюкавин. Вёл встречу известный комментатор Виктор Гусев. Он представил меня – и вдруг добавил: «Валерий Митрофанович написал нам письмо, в результате которого и состоялся этот сбор. Если бы он не написал, мы бы, к сожалению, сегодня не собрались. Так что давайте скажем ему спасибо, он нас всех собрал». Письмо было зачитано вслух. Рад, что получилось это сделать.

Если вспоминать лучших динамовцев на моей памяти, то среди тренеров это для меня, безусловно, Михаил Якушин. Я даже не знаю, кто вообще может с ним сравниться. Не понимаю, почему у нас в динамовской иерархии его так подпирают, ставят в очерёдность, именно как тренера.

С игроками, конечно, сложнее. Но если всё же кого-то называть, то назову Бескова и Яшина. Хотя не могу не упомянуть Васю Карцева… Он был на вид невзрачный: грудь впалая, худой. Но футболист умнейший. И удар у него был удивительный – «хлыст», так его называли. Удар бешеной силы: мяч летел, как сухой лист, по какой-то странной, закрученной траектории. Но играл он недолго.

Лучшее на моей памяти «Динамо» – послевоенное, до 1950 года. Особенная команда. Тогда играли Карцев, Бесков, Сергей Соловьёв, Трофимов, Семичастный, Леонид Соловьёв, Дуня (Савдунин). Конечно, и потом были команды достойного уровня, но вот такого ряда имён, когда начинаешь перечислять – и остановиться трудно, – потом уже не было. Такая была команда! А потом уровень стал более средним. Исчезла вот эта звёздность – не отдельная, а коллективная, когда в каждой линии свои звёзды. Это всё как-то сошло, снивелировалось. Но послевоенное «Динамо» было особенным. Не зря мы до сих пор вспоминаем Англию 1945 года и всё, что с этим связано. Это было великое событие – и до сих пор таким остаётся.

Я с огромной горечью переживаю наш затянувшийся период неудач. Особенно в моём возрасте это чувствуется. Ты всё веришь и веришь, а годы – уходят. Всё время кажется, что вот сейчас, вот оно… И пока никак. Конечно, кто-то может сказать: да ладно, брось ты это, не верь. Но у меня по-другому не получается. Я должен и буду верить в «Динамо», ведь я посвятил этой команде 80 лет моей жизни.