Футбол содержит в себе три удовольствия: играть в него, смотреть и о нём разговаривать. Сегодня никак не меньшее удовольствие мне доставляет фантазировать на темы того, что застал я ребёнком после войны. В разговорах о футболе всегда есть место и время для сочинительства.

Так братья Старостины сочинили «Спартак».

Кто-то мне, конечно, возразит – скажет, что сочинили они лишь название, но я за названием улавливаю идеологию, мне лично не близкую.

Но с тем, что Вадим Синявский свои репортажи СОЧИНЯЛ, кто же бы стал спорить! До того момента, как футбол начали транслировать по телевидению.

Не будь сочинённых им (что там рассмотришь в лондонском тумане) репортажей из Англии, любили бы так динамовцев, как тогда их полюбили миллионы людей? Болевших и за другие команды?

И кто после этого обвинит комментатора, призванного быть нейтральным, что он и после Англии остался приверженцем «Динамо» (хотя и подозреваю, что Синявский был им и до турне с динамовцами).

Не согласен с мнением, что с появлением телевидения Синявский стал не нужен. Не нужен он стал начальству (по ряду причин, с образом жизни и характером комментатора связанным), выдвинувшему на эту роль теннисного чемпиона и артиста Художественного театра Николая Озерова.

Не сомневаюсь, что вместо репортажа Синявский предложил бы конферанс, никак бы не вредивший восприятию на футбольном экране.

В моей семье родители футболом настолько не интересовались, что могли и не знать, не слышать, что где-то там в Англии какие-то динамовцы играют, скажем, с лондонским «Арсеналом». Не помню, во всяком случае, разговоров на эту тему дома.

А я необъяснимым образом ещё до школы футболом так увлёкся, что не представлял жизни без репортажей Синявского, – и образ футбола у меня сложился приблизительно за год до того, как впервые первоклассником я попал на стадион «Динамо», причём сразу на матч «Динамо» против куйбышевских «Крыльев Советов».

Я не слышал репортажей из Англии в 1945-м (услышал много позже в записи). Но в 1946-м матчи эти ко мне вернулись через приходящую к нам домой по подписке английскую газету на русском языке «Британский союзник». До речи Черчилля в Фултоне, разумеется.

В подшивке прошлогодних номеров (отец мой был человеком осторожным, на что были у него основания, однако газеты не выбрасывал, а подшивал) я прочитал отчёт о матче с «Арсеналом» – и до сих пор помню впечатление от фразы, как рвался-бежал к лондонским воротам Бесков и ЗА НИМ Бобров.

Я не видел тогда ещё ни одной игры ЦДКА, но был всё же ребёнком. Когда в 1946 году «К» заменили на «С», для меня что-то от недавней войны – мне нравилось произносимое Синявским имя клуба – фонетически пропало. Правда, и сама команда в пятидесятые без Федотова и Боброва потускнела, но я всё равно сохранял ей верность до её расформирования в 1952-м.

Состав игроков, пришедших на смену тем, кого привык видеть на вырезанной из журнала фотографии, не впечатлял меня больше. Но тогда же и динамовский состав – возраст поджимал лидеров – начинал меняться, и к новым игрокам «Динамо» я не испытывал тех чувств, какие испытывал к соперникам лучших лет ЦДКА – вопреки всякой болельщицкой логике.

С тех пор я всегда болею за кого-то персонально – отношение моё и к мировым клубам зависит от того, кто из моих любимых игроков в данный момент за них играет. Например, я желал испанского первенства «Барселоне», когда Месси в ней играл вместе с Иньестой и Хави, а когда Зидан тренировал «Реал» – «Реалу»…

Я ничего не понимал тогда в футболе – и мне показалось оскорбительным для всего клуба ЦДКА, что мой Бобров назван в этой фразе вторым, а не первым.

И не мог же я в 1946 году предположить (а ведь, возможно, всё, что случается по ходу жизни, предопределено заранее, и от амбиций-пожеланий наших – независимо), что эти два персонажа из отчёта британского журналиста – Бесков и Бобров – задержатся и в сюжете моей жизни.

О Бескове я сочиню книгу, которая меня с ним поссорит; ссору усугубит ещё и фильм о нём, где я был соавтором сценариста, – герой фильма узнал откуда-то, что название («Невозможный Бесков») предложил я.

А за очерк, опубликованный в журнале «Юность» на смерть Боброва, меня примут в Союз писателей – вопреки правилам, не потребовав книги (изданных у меня ещё не было).

Во времена моего детства каждый ребёнок мог знать из стихотворения Агнии Львовны Барто, что нет в футболе (да и во всей городской суете) событий главнее матча между «Динамо» и ЦДКА.

Такой любви к футболу, как в первые годы после войны, на моей памяти больше не бывало – права Барто: «о футболе говорили тогда всюду».

Главный герой стихотворения, мальчик Петя, приходит на футбол с бабушкой, никогда сроду на футболе не бывавшей, но и не хотевшей из педагогических соображений слепо подчиняться вкусу внука, болельщика ЦДКА.

К огорчению внука, симпатии бабушки склонялись к «Динамо» – вероятно, повлиял на неё забитый динамовцами гол, а то чего бы внуку шептать (у Барто же сказано: «шепчет Петя»), что он верит в ответный гол ЦДКА («мы сравняем счёт»). Но Петю возмутило, что бабушка динамовцам хлопать (аплодировать, как я понял) начала. «Что ты в них нашла?» – возмутился внук.

Наверняка ремарка поэтессы «дождь как из ведра» дала бы знаменитому статистику футбола – моему другу Акселю Вартаняну – возможность установить, в каком году «Динамо» играло с ЦДКА под проливным дождём и повело в счёте.

На вопрос внука, что «нашла» она в динамовцах, бабушка ответила резко: «Взрослых не учи» – и добавила: «Разбираюсь правильно, как берут мячи»… Что-то здесь, конечно, из-за незнания футбольных правил бабушка на пару с Барто напутали. «Мячи берут» (ловят или отбивают) – только вратари. И мне легко догадаться, что бабушка, как и очень многие, полюбила динамовского вратаря Алексея Хомича.

В рассказе из послевоенного журнала «Огонёк» скромный рабочий-стахановец, отказываясь позировать журналисту-фотографу, говорит: «Я вам не Лемешев и не Хомич».

У меня с теми немногими, кто ещё жив, долгие годы остаётся паролем восклицание Синявского после очередного вратарского подвига: «Хомич на месте».

В главную свою славу Хомич вошёл поздней осенью 1945 года – после турне по Британии, где на банкете после матча он обратился к присутствующим: «Леди и Гамильтоны» (у нас фильм тогда шёл английский – «Леди Гамильтон»).

В «Динамо», правда, не считали, что выступил он на британских полях так уж здорово – ведь и от «Челси», и от «Арсенала» пропустил по три мяча, и на ноль ни одного матча не сыграл.

Но англичан восхитила его манера.

Местных голкиперов отличали высокий рост и атлетическое сложение – и на фоне тигриной акробатики невысокого Хомича, совершавшего броски за ударами и в «девятки», что особенно поражало публику, в нижние углы защищаемых им ворот, они казались неповоротливыми.

На родине Хомича ценили, но Якушин не каждый раз бывал им доволен, и к сезону 1949 года он пригласил – к очевидному неудовольствию своего вратаря – высокого красавца-грузина Вальтера Саная.

Ко времени главенства в динамовских воротах Льва Яшина (после дебютных неудач три сезона пробывшего редко допускаемым к играм дублёром сначала у Хомича, а затем и у Саная), Хомич из команды уже был отчислен. Заменившему отставленного Якушина Михаилу Семичастному – партнёру «Тигра», центральному защитнику послевоенных сезонов, они в матче с «Челси», верили у нас, справились со знаменитым центрфорвардом Томми Лоутоном (всё же два мяча «Динамо» забившим), – пришлось, видимо, согласиться с подброшенной недругами знаменитейшего вратаря бюрократической формулировкой: «отчислен за потерю прыгучести».

Хомича тут же пригласили в минский «Спартак», позднее переименованный в «Динамо». И «Спартак» с Хомичем впервые в белорусской футбольной истории завершил сезон 1954 года на третьем месте. Увидел бы когда-нибудь минский «Спартак» бронзовые медали без Хомича?

Когда в Минск приехали его вчерашние одноклубники, ставшие в тот год с возвращённым Якушиным снова чемпионами, Хомич не позволил им забить, а кто-то из вдохновлённых подвигами своего вратаря новых партнёров «Тигра» забил единственный мяч то ли Яшину, то ли очень сильному дублёру Яшина – Владимиру Беляеву (тот в списке лучших вратарей сезона занимал второе после Яшина место, и в сборной тоже Льва дублировал).

На жизнь после футбола «Тигр» зарабатывал как фотокорреспондент, присутствуя непременно на всех московских матчах у кромки поля. Иногда он, забывая про съёмку, старался помочь вратарям советами. Один из вратарей армейского клуба не послушал дельного совета ветерана (не выбрасывать мяч рукой, стоя прямо перед створом своих ворот) – и, слишком сильно размахнувшись, выронил мяч, закатившийся прямо в сетку…

Мне пришлось однажды играть в футбол против Хомича – на первенство Москвы среди журналистов. Я играл за команду Агентства печати «Новости», а он – за команду редакции «Советского спорта».

Я, конечно, мечтал забить ему гол; он был на двадцать лет меня старше, но всё равно – Хомич.

Однако, при моём прозвище с детства «Симонян», я играл в центре защиты. И не мог оставить без присмотра Витю Понедельника, тоже игравшего за «Спорт», как всегда, центр-форварда, – и не рискнул приблизиться к воротам Хомича.

Гол в тот раз Хомичу всё же забили – сделал это мой друг, сотрудник Агентства печати «Новости» и разведчик Боря Королёв.

Динамовский болельщик Евгений Евтушенко привозил однажды Хомича к себе в Переделкино – тогда в лесу на месте нынешних дач «Газпрома» было небольшое футбольное поле. Я в то лето на даче не бывал, но младший мой брат в том сельском матче играл с Хомичем в одной команде – и рассказывал мне потом, каких действий требовал от него бывший «Тигр»…

Над стадионом «Динамо» в тот день, когда впервые – семилетними глазами – увидел я футбольный матч, шёл мелкий дождь. На мокрых скамейках трибун собралось совсем немного зрителей: динамовская публика не придавала этой игре серьёзного значения. И зря: не проиграй тогда «Динамо» куйбышевским «Крыльям», быть бы им чемпионами в сезоне 1947-го. У «Динамо» было столько же очков, сколько и у ЦДКА, но по мифическому коэффициенту разницы между забитыми и пропущенными голами для счастья им не хватило – одной сотой мяча.

ЦДКА второй год подряд стал чемпионом – и обрёл уверенность, что борьба с неоднократным чемпионом «Динамо» за первое место им по силам. Победа в чемпионате досталась и в следующем сезоне, когда «Динамо» до первенства не хватило четырёх последних минут решающего матча с ЦДКА, на очко в таблице розыгрыша отстававшего.

Я был огорчён проигрышем «Динамо» – мне казалось, что проигрывать оно имеет право лишь ЦДКА. Мне не хотелось сознаваться себе, что картина игры на стадионе под дождём показалась слишком будничной – никак она не совпадала с той, что рисовалась воображением…

Из всего, что в тот день я увидел на стадионе, наибольшее впечатление произвёл на меня тоннель.

Я, правда, не знал, что «тоннелем» называется чёрный, как у Малевича, квадрат, из которого игроки вышли на поле – и в него же исчезли, когда матч закончился.

…В конце восьмидесятых мне, уже далеко не молодому тогда человеку, для съёмок фильма «Невозможный Бесков» пришлось выйти на поле «Динамо» через тот же тоннель.

Обратно через тоннель я мог не возвращаться – и выйти к воротам стадиона уже через проход в Северной трибуне, не будь я уверен, что, минуй я тоннель Малевича, не будет закольцован важный для понимания себя сюжет моей жизни.

И я вернулся через тоннель.

Да, братья Старостины сочинили «Спартак». Но чекисты с Лубянской площади свой клуб сочинили на двенадцать лет раньше – и название ему нашли сразу и навсегда.

Те же профсоюзные команды, что с тридцать пятого года стали «Спартаком», назывались куда менее романтично (я их за давностью лет и забыл) – и шеф «Динамо» Берия и в годы, когда «Спартак» на равных конкурировал с «Динамо», всё равно продолжал называть клуб Старостиных «пух-перо».

Регулярностью проведения с 1936 года чемпионатов страны в таком, какой и сегодня сохраняется, виде все клубы обязаны Николаю Старостину.

Футбольный матч на Красной площади прямо перед Мавзолеем мне хотелось бы здесь представить как первое, говоря иностранным языком, дерби, или «классико», между «Спартаком и «Динамо».

«Динамо» тоже могло поучаствовать в матче на брусчатке Красной площади. Но вот брусчатка-то и смутила большого начальника с Лубянки по фамилии Молчанов. Получается, что чекист выглядит гуманнее Николая Петровича, уверявшего, что толстый войлочный ковёр зелёного цвета, покрывший по его указанию брусчатку, – гарантия от травм.

Для подтверждения этих гарантий он попросил молодого игрока из дубля совершить на войлоке несколько прыжков, приземлений и кульбитов.

Дублёр всё указанное Николаем Петровичем – выполнил, а футбольные спартаковские одежды – скрыли синяки.

Наградой юноше за терпение стало участие в историческом матче на виду у Сталина.

Матч – в отсутствие главного соперника, который, в задуманном Старостиным зрелище, стал бы партнёром, – решили провести между основным и дублирующим составами «Спартака».

Футболистов строго предупредили: следить за сигналами одного из руководителей физкультурного парада (матч входил в его программу). Он даст знак, если футбол товарищу Сталину наскучит; тогда игру надо будет немедленно прервать.

Но вождь посмотрел почти целый тайм – не виданная прежде игра, похоже, пришлась ему по вкусу.

Через два-три года Молчанова расстреляли (скорее всего, по другому, чем футбол, поводу), а Николай Петрович сорвал банк.

Футбольным болельщиком он Сталина не сделал, но на стадионе «Динамо» в дни физкультурных парадов, туда перенесённых, вождь несколько раз побывал.

И видел товарищеский матч между «Динамо» и ЦДКА.

Слышал апокриф, что крупный проигрыш ЦДКА в 1946 году огорчил его – и он попенял директору стадиона: нельзя, мол, унижать таким проигрышем армию-победительницу в лице её команды.

«Спартак», напоминаю, возник в 1935 году, но уже в 1937 был награждён – одновременно с «Динамо», что немаловажно для будущих отношений между клубами, – орденом Ленина (следующий орден Ленина, вкупе с Золотой звездой, Старостин-старший получит – от Горбачёва).

«Динамо» могло с тех уже пор иметь на «Спартак» зуб, но зуб прорезался – персонально у шефа команды Берии – только перед войной.

Берия и во время войны, в не лучшем для страны 1942-м, нашёл-таки возможность расквитаться со Старостиными.

Арестовать их ему – удалось; не удалось другое – пришить им «политическую» статью. Сталин посчитал политически более правильным судить братьев-футболистов по статье хозяйственной: за расхищение народной собственности (злые языки говорили, что и не без известных оснований).

Старостин-старший – и до всех с ними случившихся неприятностей – подавал себя ДИНАМОФОБОМ (на этот счёт существует масса апокрифов).

Как-то я услышал от футбольных людей, что в разговоре с одним из них Николай Петрович назвал меня «прожжённым динамовцем».

При встрече с ним и за кулисами стадиона я сказал ему, что никакой я не динамовец, но весьма польщён, что он вообще знает о моём существовании.

Мне всё хотелось спросить Николая Петровича, какое спортивное общество представляли команды, которые тренировал он в заключении.

Он засмеялся и хлопнул меня по плечу.

Позднее он признавался и в том, что, затевая «Спартак», структуру своего общества скопировал с динамовской, уже успешно существовавшей.

Но здесь он, по-моему, поскромничал.

При очевидных ведомственных возможностях у руководства «Динамо» не было такой фантазии, как у Старостиных, захотевших, используя покровительство дружившего с братьями вождя комсомола Косарева, создать в Советском Союзе, по сути, частный клуб на буржуазно-иностранный манер.

Мечтам их не дано было сбыться в полной мере – поскольку Косарев разделил расстрельную судьбу с Молчановым.

Николай Петрович поучаствовал в тоже историческом дерби – на двенадцать сезонов растянувшемся: дерби Старостина-старшего и динамовца из динамовцев Константина Бескова.

Динамовские топ-тренеры Борис Аркадьев (не все знают-помнят, что до ЦДКА он тренировал «Динамо») и Михаил Якушин побеждали в чемпионатах (Якушин – шесть раз, Аркадьев – один; остальные пять он выиграл с ЦДКА).

Бесков близок бывал к чемпионству с «Динамо», но только дважды выиграл Кубок. Первенство он выигрывал только тренером «Спартака» – тоже два раза. Из топ-тренеров (а он несомненный топ-тренер) Бесков побеждал в турнирах – реже всех.

В предвоенных чемпионатах «Динамо» и «Спартак» побеждали поочерёдно, но, когда «Спартак» в двух подряд сезонах (1938-го и 1939-го) взял и первенство, и Кубок (а Кубок, как и первенство, учредили – в 1936-м), встревоженные динамовские руководители немедленно стали искать себе «кризисного», как это потом стали называть, тренера.

И остановились – на Борисе Аркадьеве, тренировавшем скромный «Металлург», где у него играли Федотов и Бесков.

Бескова он привёл за собой в «Динамо», а Григорий Федотов, ещё до войны прославившийся (именно им усилили «Спартак» ради единственной победы над басками в 1937-м), стал у Аркадьева лидером, когда в 1944-м тот принял ЦДКА.

Якушин и при Аркадьеве оставался тем же, кем был, – правым инсайдом, самым искусным и смыслообразующим из динамовских форвардов.

Новому тренеру очень важно было найти понимание у лидера – и он довольно легко это понимание нашёл, конфликтов между ними не возникало.

Главным из новшеств, сразу спутавших карты соперникам, стала тактика, журналистами сформулированная как «организованный беспорядок». Соперники «Динамо» не могли уследить за перемещениями всей пятёрки, непрерывно менявших позиции. Каждый форвард не только свой манёвр точно знал, но и манёвр каждого из четырёх партнёров по атаке.

…Пройдёт пять лет – и английские газетчики отметят, что их соотечественникам из всех четырёх клубов не угадать, на какой из атакующих позиций сыграет по ходу матча тот или иной форвард «Динамо».

Торжеством тактики динамовцев в чемпионате 1940 года стал матч против «Спартака», выигранный со счётом 5 1:. Знатоки потом долго смаковали гол, забитый Сергеем Ильиным. Но гол «Спартаку» Ильин забил с подачи Якушина – Михей (или Хитрый Михей, как называли его не только партнёры, но и противники) отдал ему пас пяткой. И я смело могу сказать, что через много-много лет видел гол, забитый в год моего рождения.

…Якушин жил на Верхней улице позади Белорусского вокзала, я пришёл к нему по какому-то делу – и, когда пустился в непременные для подобных разговоров воспоминания, спросил про матч со «Спартаком», знаменитый пас пяткой Ильину и про этот гол. И Якушин, тяжело поднявшись со стула, огромный, грузный, изобразил мне этот пас – и я сразу увидел его худым и длинным. Как на старых снимках: лучшего во всей истории «Динамо» тренера в качестве лучшего его игрока довоенных сезонов.

Аркадьев понимал, что знаменитое своим составом «Динамо» переживало самый неприятный момент расставания с постаревшими звёздами – и ему, человеку в команде новому, непросто будет убедить именитое руководство, что тянуть с приглашением талантливых молодых – значит лишать себя перспективы.

Из Питера он пригласил сразу двух форвардов – центра нападения Сергея Соловьёва и (на место левого инсайда) Николая Дементьева.

Судьба новобранцев сложилась в «Динамо» по-разному.

Сергей Соловьёв до начала пятидесятых годов был ведущим игроком основного состава команды – и в Англии сыграл во всех четырёх матчах.

Дементьева же в 1945-м перестало устраивать его положение.

Он и в Англии сыграл очень мало – заменил лишь однажды Боброва во втором тайме матча с «Глазго Рейнджерс». Дементьев и вообще в том сезоне мало играл, новый тренер Якушин стал всё чаще предпочитать ему Малявкина.

Тем не менее, отпускать из команды Дементьева «Динамо» не хотелось – и когда он написал заявление об уходе, его отправили служить в пограничные войска, откуда позже его вызволили влиятельные болельщики «Спартака». (Якушин потом жалел, что Николая не удержали.)

В «Спартаке» Дементьев играл почти до сорока лет – и незадолго до смерти Никита Павлович Симонян сказал мне, что Николай был для него любимым партнёром и наиболее полезным из спартаковских форвардов на всём веку…

Николай Дементьев был младшим братом Петра Дементьева. Пётр Дементьев – все называли его Пека – совершенно особая фигура в отечественном футболе, и единственный до сих пор футболист, ставший героем художественного произведения. Причём под собственными именем и фамилией.

Рассказ о нём Лев Кассиль и начинает фразой: «Пека Дементьев очень знаменит…». Есть в рассказе и персонаж, в котором угадывается Якушин (его и зовут, как звали все футболисты Якушина, – Михеем), высокий и с большим размером ноги.

У Боброва, который родом из Сестрорецка и воспитывался на образцах питерского футбола, я однажды поинтересовался: любимым ли игроком был у него в ранней юности Пека? Он ответил, что нет: эффектная игра Петра Дементьева казалась ему малоэффективной. Ему нравился Михаил Якушин, много забивавший, как и сам Бобров впоследствии.

Бобров оказался равнодушен к тому, что в тридцатые годы восхищало всех ценителей футбола – искусство обращения с мячом, техника, какая и бразильцам не снилась (это я слышал и от тех, кто видел уже бразильцев).

Отношение в московском «Динамо» к Всеволоду Боброву многое (если не всё) объясняет в эстетике того «Динамо», которым, сохраняя верность ЦДКА, впечатлён я был во второй половине сороковых – начале пятидесятых.

Для довоенного тренера «Динамо» Бориса Аркадьева Бобров стал любимейшим игроком с того момента, как пришёл Всеволод к нему в ЦДКА.

Он восхищался его мышечной, как говорил он без обиняков, гениальностью.

Я не рассказал ещё, как оказался в ЦДКА сам Аркадьев в конце сезона 1944-го.

Обыкновенная история с тренерами топ-клубов: приучив руководство к частоте побед в чемпионатах, они мгновенно теряют их расположение, когда ожидаемая победа задерживается.

«Меня и за второе место снимали с работы», – не раз слышали от Якушина.

Тренером «Динамо» он стал в 34 года, когда Аркадьева принесли в жертву за проигрыш в четвертьфинале Кубка (в тот предпоследний военный год чемпионат страны не разыгрывался) питерскому «Зениту», победившему затем и «Спартак», и ЦДКА, и взявшему Кубок.

В красной футболке ЦДКА Бобров возник на поле не с первых туров чемпионата 1845 года – Аркадьев приберегал своё новое оружие.

Вышел Всеволод на замену в матче с «Локомотивом» на поле стадиона «Сталинец» в Черкизово, который и близко не вмещал столько зрителей, сколько собирал динамовский стадион.

Но слух о дебюте с двумя забитыми голами сразу же распространился по Москве – и все теперь нетерпеливо ждали следующего выступления Боброва. Эти ожидания он более чем оправдал – забивал в первом своём сезоне больше всех.

Знаменитый тренер Николай Эпштейн, сделавший подмосковный Воскресенск одной из хоккейных столиц, играл в том черкизовском матче за «Локомотив» – как правый полузащитник против левого инсайда Боброва. Бобров оба гола забил, что называется, «из-под» него. Обожавший Боброва Эпштейн потом шутил, что теми двумя голами от Севы он и останется в футбольной истории.

При том, что Григорий Федотов был ещё в расцвете сил, именно Бобров стал самым популярным игроком своего первого сезона (хотя первенство сохранило за собой «Динамо» Якушина).

Редактировавший тогда журнал «Искусство кино» режиссёр Иван Пырьев, футболом не увлекавшийся, послал всё же сотрудника взять у новой звезды интервью в новогодний номер.

В Англии прибывший туда с «Динамо» Бобров забил шесть голов, но настаивал, что – семь.

Второй мяч, забитый им «Арсеналу», отскочил от металлической сетки ворот в поле – и Сергей Соловьёв тут же добил его до верного, а рефери в тумане гола Боброва не разглядел.

Динамовцы по возвращении в Москву уверяли, что не до такой уж степени нужен им был в турне Севка (как называли они Боброва). Он, по их общему мнению, выпадал из динамовского стиля. Мол, будь у них тогда в строю заболевший инсайд Малявкин, не говоря уж о правом крае Трофимове…

(Приехавший в Англию с травмой Трофимов сыграл одну лишь игру с «Арсеналом», и ту – не целиком.)

Я как-то спросил у Якушина: правда ли, что он называл Боброва «забивалой»? Великий тренер уточнил: «ДОбивалой».

Лучший на все времена, как Якушин для «Динамо», тренер московского «Торпедо» Виктор Маслов, поучая своих игроков, говорил: «На поле надо делать то, что умеешь, – и никогда не делать того, что не умеешь».

Эту сентенцию он подкреплял литературной параллелью: «Вот смотрите, Маяковский пишет “лесенкой”, Есенин – душевно, напевно, а Пушкин может и так, и так, – но это уже Гарринча!».

Когда сразу же после чемпионата мира 1958 года побывавших там специалистов спрашивали, что же представляет из себя Гарринча, они объясняли: «Ну это вроде нашего Трофимова…».

Так вот, Трофимов сказал о Боброве: «Севка – странный человек. Ему пас отдашь, а он тебе мяч назад – никогда. Всё сам…».

В общем, у «Динамо» с Бобровым – как у Андрея Синявского с властью – были эстетические расхождения.

Правда, у самого достойного из динамовских болельщиков – Дмитрия Дмитриевича Шостаковича – к Боброву были и претензии этического порядка.

На стадионе Шостакович держался совсем по-иному, чем где-либо. На футболе он воспринимал людей близкими себе по общему интересу. Хотя именно на Северной трибуне, куда он всегда покупал билеты, не могли не присутствовать, и в значительном количестве, деятели того ведомства, в сотрудничестве с которым он нередко подозревал граждан, особенно стремившихся к тесному с ним общению.

В первом из сочинённых Шостаковичем балетов герои – футболисты. Он и гимн футболу, по выражению его биографа Хентовой, собирался сочинить. Но не сочинил – и радовался маршу, сочинённому композитором Матвеем Блантером, с которым сдружился на почве футбола (они вместе на стадион ходили): «Вот что наш Мотя сочинил!».

В декабре 1957 года Шостакович вкладывает в письмо к другу-музыковеду Гликману вырезку из газеты «Советский спорт» с некрологом Григорию Федотову, огорчённый тем, что о смерти великого футболиста сообщает только сугубо спортивное издание.

После победы бразильцев в чемпионате 1958 года более всего говорили о принёсшей им успех тактической схеме 4-2-4, предполагавшей сдвоенность: двое центральных защитников и двое центральных нападающих.

И никто почему-то не вспомнил, что после появления в атаке ЦДКА Боброва Аркадьев и Якушин строили на этом игру, ничего специально не придумывая, просто исходя из практики своих матчей.

Киевские защитники травмировали, выводя из строя, сначала Федотова, а потом и Боброва. Можно сказать, что после сезона 1946 года Бобров на протяжении девяти сезонов выходил на поле инвалидом – и первую половину сезона, как правило, не играл, а лечился.

Но в 1945-м оба были во всей своей силе; однако Бобров был моложе – и быстрее.

По настоянию Аркадьева Федотов занимал позицию позади Боброва, но, видевший поле, названный Евтушенко в стихах «гением паса», находил безошибочно своими передачами Боброва – и тот уж осуществлял свои знаменитые прорывы («врезался словно финка», как писал о нём в том же стихотворении всё тот же Евтушенко).

Якушин немедленно откликнулся на сдвоенный центр атаки ЦДКА тем, что соединил в защите стоппера Семичастного с полузащитником Леонидом Соловьёвым – вот вам в ответ и сдвоенный центр защиты.

Большую часть жизни прожил я неподалёку от стадиона «Динамо». Стадион этот для меня всё детство-отрочество становился местом для одиноких прогулок в те зимние дни, когда на его территории можно было никого и не встретить.

Но каких-то неожиданных встреч с кем-нибудь из мира большого спорта я всегда ждал. Я считал когда-то, что спортсмены и живут – на стадионе, в помещениях за кулисами трибун или под трибунами. Ведь и вправду на Масловке, в нескольких шагах от входа на Малую арену, существовал динамовский дом с жильцами – спортивными знаменитостями. (С некоторыми из них я позднее близко познакомился – и бывал у них в гостях.)

Свою любимую в детстве газету «Советский спорт» я предпочитал читать на прикреплённом к ограде стадиона стенде.

И сколько же фильмов увидел я именно в узком зале кинотеатра «Динамо», встроенном в Южную трибуну! Потолок зала казался ступенчатым, он располагался непосредственно под рядами для зрителей футбола.

Был внутри Южной трибуны и ресторан «Динамо».

Стадион становился для меня в одиноких прогулках пространством для самых смелых мечтаний.

Сочиняя через десятилетия фильм про «невозможного Бескова», мы с Алексеем Габриловичем, режиссёром и болельщиком «Динамо», ежедневно совершали вечерний променад вокруг динамовского стадиона.

Что же произошло – почему не тянет меня больше на стадион времён моих детства, отрочества и замедленного взросления?

Когда еду – очень редко теперь – мимо Западной трибуны, сохранившей прежний облик, и вижу огромные буквы «ДИНАМО», девичье имя некогда главного стадиона моей жизни, – что-то ещё может во мне и всколыхнуться.

Смотрю на трибуну с буквами краем глаза, стараюсь вообразить себе былое небо над Петровским парком – и не видеть сплюснутую подушку крыши, защищающую болельщиков и футбольное поле от непогод.

И вспоминаю сразу песенку из детства: «Но упрямо едет прямо на “Динамо” вся Москва, позабыв о дожде».

Теперь Москве привычнее сидеть перед телевизором – вместимость трибун после перестройки стадиона вдвое меньше. Прежде динамовские трибуны – на пятьдесят пять тысяч зрителей, но мы-то надеялись, что и восемьдесят тысяч они выдержат, когда «Динамо» играет с ЦДКА.

Ветераны – мои сверстники и постарше – глухо роптали, заслышав разговоры о возможном присвоении стадиону второго имени.

Имя, конечно, знаменитое, великому спортсмену принадлежащее.

Но никакой личной судьбой-славой судьбу-славу всего динамовского клуба – не затмить.

(Динамовские стадионы на Украине и в Грузии носили некогда имена партийных начальников – Хрущёва и Берии, а в Москве ограничились огромным памятником Сталину перед Северной трибуной.)

Ветераны следующего призыва оказались сговорчивее – и сейчас из нового имени не поймёшь: стадион ли имени Яшина – или вообще всего «Динамо»?

Впервые футбол по телевизору транслировали 2 мая 1949 года – в день открытия сезона на стадионе «Динамо» встречались ЦДКА с «Динамо».

В 1949 году телевизоры были дома у немногих. В моей, например, семье телевизора ещё не было – и единственное, что меня утешило: не увидел воочию позора ЦДКА. «Динамо» рассчиталось за неудачи двух прошлых лет – команда победила со счётом 3:1.

Ставших в 1949 году чемпионами динамовцев основного состава (и тренера Якушина, разумеется), кроме золотых медалей и солидных премиальных, наградили ещё и телеприёмниками КВН-49 с крошечным экраном (смотрели на этот экран – через толстую линзу).

Третьему вратарю команды, рядовому Льву Яшину, телевизора не полагалось. Но судьба ему была – стать вратарём телевизионной эпохи.

С чемпионата мира в Чили трансляции на Советский Союз не было – и миллионы советских людей поверили на слово единственному корреспонденту, туда командированному, что виновником нашей неудачи в турнире стал вратарь.

Такой обструкции, какой подвергли 33-летнего Льва Яшина, олимпийского чемпиона и заслуженного мастера спорта, не раз признававшегося лучшим в стране вратарём, – никогда никто из спортсменов не подвергался.

Но и года не прошло, как он отыграл для многомиллионной аудитории, включая неблагодарных болельщиков нашей страны, матч в Лондоне, посвящённый столетию английского футбола, с участием всех мировых звёзд (кроме Пеле; тот почему-то не смог).

В том же 1963 году, ещё не прощённый своей публикой, и, тем не менее, возвращённый в сборную на игру против итальянцев в Милане (на московский матч первенства Европы с теми же итальянцами тренер, зная отношение к нему трибун, его не поставил), Яшин провёл выдающийся матч, отразив пенальти от знаменитого Маццолы, объяснившего журналистам свою неудачу так: «Яшин лучше играет в футбол, чем я».

Матч закончился вничью 1:1, но я сам слышал от Валентина Иванова: «Если бы не Лёва – проиграли бы…».

Не в том ли долгосрочные беды «Динамо», что Якушин из его тренеров РАНО ушёл (не по своей воле), а Бесков (тоже не по своей) пришёл СЛИШКОМ ПОЗДНО?

В 44 года Бескова – с позором – прогнали из тренеров сборной.

А позвали его – за год до этого – с телевидения, где, за неимением тренерской работы, руководил он спортивной редакцией.

Пойти на сборную он согласился с условием, что результата от его работы (но результата, прежде никем у нас не достигнутого!) до 1966 года (года чемпионата мира в Лондоне) требовать не будут.

Но уже на следующий год Бесков привёл команду к финалу первенства Европы.

При других бы обстоятельствах европейское серебро сочли бы – достижением.

Только на беду Бескова – и всего, добавлю, отечественного футбола, – матч из Испании мало что транслировали на Советский Союз, но и показали диктатора Франко – на трибуне стадиона «Сантьяго Бернабеу».

Хрущёв матча не смотрел, но зять Аджубей проинформировал тестя о присутствии на неудачном для нашей сборной матче Франко.

Хрущёв, как всегда, отреагировал импульсивно. Вроде бы свой вклад в развитие футбола в подвластной себе стране он уже в сезоне 1958-го сделал, посадив Стрельцова, и не оставив этим тогдашней сборной шансов на призовое место. Теперь же сборная лишилась самого на тот момент перспективного тренера.

В следующий раз Бескова в сборную пригласят уже в пенсионном возрасте.

Говорить о футболе можно бесконечно, пока не остановят и пока не иссякнет терпение слушателей-собеседников.

Я и сам чувствую, что пора уступить место авторуроманисту.

Романисту я бы подарил фразу для начала или для конца романа. А может, взять её эпиграфом?

Мой покойный приятель – левый инсайд Борис Батанов – один из главных героев сезона 1960 года. «Торпедо» тогда выиграло и первенство, и Кубок.

Борис Батанов все свободные вечера любил проводить (что на продолжительности карьеры не смогло не сказаться) в ресторане Дома актёра, где артисты мучили футболиста расспросами о футболе.

И как-то после привычной для него дозы коньяка он тихим голосом произнёс:

– Весь сюжет футбола в том, что, – он поднял ногу в иностранном мокасине, – мяч попал тебе не сюда, – он показал на подъём, – а сюда, – и показал на рант.

Я пил коньяк с ним вместе – и не все подробности запомнил.

Но смысл, считаю, усвоил.