С чего всё началось? Откуда вообще берётся и как развивается у человека вот эта болезнь, когда кровь меняет свой цвет на бело-голубой или красно-зелёный, а сердце обнаруживает свойство попадать в совместный ритм с другими, обыкновенно разделёнными сердцами, тем чаще принимаясь биться, чем ближе мяч оказывается к своим или чужим воротам?
Сама очевидность говорит, что «боление» одного корня с «болью», да и в слове «футбол» русскому уху слышится всё та же «боль». Любовь – это тоже, между прочим, болезнь, психическое отклонение, ничем не объяснимое, беспричинное чувство, ведь любят же – нипочему, ни за что – и «козлов». Любят серые избы нищей России, любят отчизну не в её победе и сиянии славы, а в её поругании и унижении. Остаются верны своей вечно проигрывающей, обречённой команде, само название которой – второе имя неудачи, неигры, необратимого и бесконечного падения в ничтожество или же прозябания на самом дне. Костерят на чём свет игроков, кривоногих, тупых, дармоедов, не знающих ни чести, ни стыда перед эмблемой у себя на груди, проклинают бездарного тренера, руководство, судью со строчной и Судью с прописной, испытывают совершенное опустошение неделя за неделей, год за годом – и смиряются с собственным выбором: быть с этой командой, болеть за «вот этот позор». Московское «Динамо». «Байер Неверкузен». А на что – изначально, по месту рождения – было надеяться болельщикам камышинского, прости господи, «Текстильщика»? Хихонского «Спортинга»? И, наконец, любительского клуба с таким чудным названием, как «Лланвайрпуллгуингиллгогерихуирндробуллллантисилиогогогох», из Лиги Западного побережья Северного Уэльса? Команды, существующей уже не по ту сторону надежды, а по ту сторону произносимости?
Итак, с чего же у меня всё началось? Не помню номер года, но мне было шесть или семь, а стало быть, дело происходило в разгар восьмидесятых, когда ещё существовал и проводился по системе «весна – осень» чемпионат СССР. Был один из тех тёмных, пустых, как бы заведомо пропащих дней, когда во всём мире не остаётся ничего, кроме отвесного падения и шума дождевой воды, всё движется будто само по себе, без твоей на то воли, и возникает странное, в одно и то же время тягостное и зачаровывающее ощущение бессмысленности жизни, её нереальности и пустоты, когда не знаешь, что с собою делать, и ничего с собою делать и не хочешь.
Я включил телевизор. На выпуклом чёрно-белом экране играли «Спартак» и «Торпедо» – естественно, под тем же безостановочным дождём, накрывшим всю Москву и Московскую область, на безобразном, ископыченном, словно колхозный выгон, поле, где мокрый дёрн при яростных подкатах летел клочьями, а вратари, бросаясь за мячом, обрушивались в настоящие грязевые болота.
Ненастье предопределяло скорости и характер игры: мяч то и дело застревал в многочисленных лужах и вообще на каждом и любом участке заливного поля, соскальзывал с кончиков бутс и прилипал к газону, как приклеенный, принадлежал не тем, кто тщился укротить его, а, в общем-то, земле, трясине, которая как будто бы высасывала из игроков все силы; пасы на ход, забросы за спину и разрезающие передачи ни у кого не получались, все идеи атак погибали в зародыше, не разбивались об оборонительные построения противной стороны, а именно что увязали в скучно-неумолимой действительности. Вдобавок к этому сквозь чёрно-белый фильтр экрана было почти неразличимо, кто есть кто, где, собственно, «спартаковцы», а где «торпедовцы»: обе команды вышли в схожих униформах – тёмный верх, светлый низ.
В какой-то момент мне представилось, что все эти промокшие насквозь и ставшие похожими до капли люди, называемые футболистами, вместе с их надрывающимися у бровки тренерами и свистящими судьями истязают себя совершенно бессмысленным делом, что нет ничего глупей и нелепее, чем двигать мяч ногами по серой и холодной заливной пустыне под таким же холодным и серым, как будто провисшим под собственной тяжестью небом, стелиться в подкатах, запаленно дышать, преодолевать плотность воздуха как плотность воды, вычерпывать друг друга и себя до дна, – только ради того, чтобы однажды поразить ворота и переполниться секундным торжеством.
Но что-то всё-таки со мной произошло. Меня заворожила пропасть между тем, по совести сказать, убогим зрелищем, которое я наблюдал, и тем футболом, каким он задуман на небесах. Я будто уже откуда-то знал или, если угодно, провидел, каким он должен быть – во всей силе своей красоты, во всей своей безукоризненно-строгой, кристальной, эфемерной геометрии, в способности большого игрока существовать и двигать мяч по законам иного, неведомого измерения, в способности целой команды достигнуть тех пределов бессловесного, мгновенного взаимопонимания, когда задуманное превращается в физическую явь и можно говорить о полном воплощении замысла – без порчи, без утечки.
Вот только сопереживать абстрактной красоте, не просто понимать ее, но и любить едва ли возможно. Всё равно что болеть за ничью – на том основании, что обе команды на поле старались красоту творить. Нет ничего страшнее – некрасивее – враждебной тебе красоты, уж коли на то пошло. Мне нужно было выбрать сторону – своих, и если в условиях настоящей войны, будь то уличный клич «Наших бьют!» или «Внимание, говорит Москва! Сегодня в четыре часа утра…», необходимость выбора мгновенно заменяется безвыборной необходимостью, то на футбольном поле битвы руководишься не инстинктом самосохранения, не чувством первобытного племенного родства, а неким, что ли, подсознательным импульсом, велением сердца, сколь непререкаемым, столь и непонятным тебе самому.
Обыкновенно этот выбор совершается сразу, вот именно с первого взгляда. Порой передаётся по наследству. Определяется районом или городом, в котором ты родился и живёшь, сословно-классовым происхождением, принадлежностью, скажем, к донецким шахтёрам или же к ЗИЛовским рабочим, провинциальной гордостью, столичной спесью, борьбой за каталонскую, басконскую и бог знает чью ещё независимость, а также нуждой в разрушении своего одиночества, что достигается причастностью к любому фанатскому братству. Ну а чаще всего, полагаю, пацаны начинают болеть просто за победителя – за именитый клуб с канонизированным великим игроком, за «Торпедо» Стрельцова, за «Спартак» Черенкова, за галактический «Реал» с целой россыпью звёзд. Из самого естественного, в общем-то, желания человеческого существа – примкнуть к большинству, вернее же, к господствующей силе. Встречаются, конечно, загадочные чудаки, которые болеют за бедные команды, где побольше местных, безымянных ввиду своей посредственности игроков, за белую форму без особых примет и за тех, кто всё время проигрывает, – и это, на мой взгляд, похоже на сильно растянувшийся во времени порыв дать нищему милостыню или купить кулёк неуродившейся кислой, мелкой смородины у смиренной старухи на полустаночном перроне. А может, я просто не понимаю, что жалость – это тоже любовь.
Культурфилософы и психоаналитики, исследующие феномен игры вообще и футбол как религию в частности, твердят о пресловутой сублимации и вытесненной мужеской агрессии, усматривая в правилах футбола половую символику и выражение животно-первобытных «агональных инстинктов». Естественный отбор, борьба самцов за самку, присущая двуногим потребность первенства и самоутверждения над себе подобными приобретают на футбольном поле форму бескровной состязательности – войны без жертв, но вместе с тем «до полной гибели, всерьёз», да и куда деваться от увечных, костоломных, порой смертельных сшибок как меж самими игроками, так и меж враждебными фанатскими полчищами. Мяч отождествляется с головой игрока – в древних ирландских сагах мы находим сообщения о страшном архаическом обычае играть с отрубленными головами или смешанными с известью мозгами побеждённых врагов. Обутая в бутсу нога рассматривается как символ мужского полового органа, ворота – как женское лоно, забитый гол – как оплодотворение, что, собственно, и отражает оргиастический, в одно дыхание, рёв стадионной толпы. Футбольное боление с этой точки зрения есть не что иное, как подглядывание: сотни тысяч мужчин, заполняющих стадионные чаши по миру, и миллионы, так сказать, пассивных, телевизионных болельщиков неотрывно следят, как голы забивают другие, чтоб причаститься духу силы и победы, воплощённому в одиннадцати игроках, чтоб ощутить свою мужскую состоятельность. Такой взгляд на природу футбольного культа мне лично представляется верным, но совершенно недостаточным – чересчур, что ли, общим или, наоборот, слишком узким. Тут нет объяснения, ни почему я болею, ни почему болею именно за тех, за кого я болею.
Футбол – это грёза. Я много раз ловил себя на ощущении, что, глядя матч по телевизору или с трибуны, практически сплю и вижу кошмарный или сказочный сон, кошмар, способный обернуться сказкой на последних секундах добавленного времени, и думаю, что это ощущение со мною разделяют многие мои единоверцы. Ибо боление, как и игра, есть полное самозабвение. Игра целиком исключает тебя из жизни-действительности. Человек, поглощённый игрой, умирает для мира всех бодрствующих – не причастных к игре. Как и двое влюблённых мертвы для всего человечества.
Я влюбился в цвета. Вскоре после того, как у нашей семьи появился цветной телевизор. Мы видим рай в определённой колористической гамме – как правило, традиционно голубой, – и футболисты каталонской (читай – неземной) «Барселоны», наверное, представились мне воинством архангелов в сине-гранатовых одеждах.
Однажды мой хороший друг сказал: «Болеть за такую команду легко». Упрекнул меня в том, что сейчас зовётся «глорихантерством». В своё оправдание могу заявить: на момент своего безоглядного и бесповоротного выбора я ничего не знал ни об истории, ни о трофеях, ни даже, в общем-то, о силе игроков круиффовской «дрим тим», не говоря уже о каталонской борьбе за независимость и вечном противостоянии с королевским Мадридом.
Ребёнок – а мне о ту пору исполнилось одиннадцать лет, – это прежде всего инстинктивный эстет, существо с поэтическим восприятием мира: он реагирует вот именно на форму, на очертания и краски. Ему неинтересны рекорды, измеряемые секундами и сантиметрами, миллионами тонн или долларов, ему важно не сколько добыто клубом чемпионских «чашек» и даже не сколько «сегодня» забито голов, а только как они забиты и в какие цвета был при этом окрашен восторг.
А во-вторых, моё боление за «Барселону» началось с её поражения – при совершеннейшей моей и всеобщей уверенности, что эти вот, в сине-гранатовом, никак не могут проиграть. Неотвратимость их победы чувствовалась в воздухе, как напряжение под линией электропередачи; Субисаррета, Куман, Гвардиола, Стоичков излучали вот эту уверенность, ступив на газон «Лужников» с властительной невозмутимостью природных царей, господская свобода сквозила в каждом их движении, в каждом прикосновении к мячу, будто даже ленивом в своей неуловимости, – а против них была сырая, молодая, с дрожащими поджилками команда ЦСКА, попасть на «Барсу» для которой было как на другую планету. Ничья в «Лужниках» и поражение на «Ноу Камп». ЦСКА прошёл дальше.
Проснувшись наутро и подключившись к выпуску «Вестей» (ответный матч по нашему телевидению не транслировался), я ощутил себя обманутым. Точнее же, понял, что соль футбольного боления – в крушении веры и, наоборот, в осуществлении несбыточной надежды, в невероятности того, чего не может быть, но что всё-таки произошло. Нас более всего и потрясает на футбольном поле – за кого б мы ни болели, за сильных или слабых, – неправильность увиденного, несправедливость, а верней, необъяснимость, нелогичность исхода, то, как мгновенно и непостижимо – волей случая, а может быть, и нашим требованием невозможного – переворачивается ход игры и некий Карсаков вдруг исполняет то, чего все до единого ждали от Стоичкова. Порядок, класс, гений не предрешают ничего. Или, вернее, предопределяют всё, но не всегда. Нельзя всё время побеждать – потому что не нужно. Иначе бы болельщики больших команд не знали, что такое горе, и сделались вовсе бесчувственными от пресыщения разгромными победами. По-настоящему любить – жалеть – можно лишь уязвимую, убиваемую красоту. Или же ждать вот этой красоты от тех, кто никогда или очень давно её не показывал, – болеть за некрасивых. Уповать на чудо.
Как старый «фирмач» – теперь уж с больше чем тридцатилетним стажем – могу заключить: топить за «Барселону» нелегко. Хотя, наверное, полегче, чем за московское «Динамо». По совести, я вообще не представляю, какими запасами верности, безжалобного стоицизма и всепрощающе-смиренного упорства необходимо обладать, чтобы годами и десятилетиями ждать от команды первого – подумать только – с 1976 года чемпионства, да и просто красивой, победоносной, доминирующей игры. Раз в десять лет оказываться в шаге, в минутах-миллиметрах от трофея – и приниматься ждать сначала. Любить команду не за то, что она есть сейчас, а за то, чем была, и за то, чем должна быть. Тут ведь можно сказать, что легендарно-историческое, изначальное «Динамо» и современная команда похожи друг на друга примерно так же, как античная Эллада на Грецию нашего времени. Величие, оставшееся в безвозвратном прошлом. Однако же надежда не бывает ни большой, ни маленькой, а просто либо ещё есть у человека, либо уже нет. Присуща нам, двуногим, от первых проблесков сознания до могилы, и если чему и равна по своей продолжительности, то не больше, не меньше, чем жизни. Всегда остаётся возможность дождаться того, чего не может быть – ни по каким логическим раскладам, основанным на самом продолжительном в своей горечи опыте. И даже если не дождёшься ни трофеев, ни игры, нельзя будет сказать, что ждал напрасно, ибо радость нам приносят даже не сбывшиеся упования, ибо пока чего-то ждёшь – жизнь твоя не пуста, а полна ожиданием.
Боление – крест. Я даже полагаю, что в применении к болельщицкому культу можно говорить о вере в самом прямом, религиозном смысле – о долготерпении многострадального Иова, о бесконечном ожидании Авраама и жены его Сарры, что забеременела в девяносто лет по запредельно неправдоподобному обетованию Господню. Боль и лёгкость по определению исключают друг друга. Нельзя же болеть понарошку. Об этом знают фаны всех команд – великих и ничтожных, богатых и бедных, столичных и провинциальных, – ибо все они видели свои возлюбленные клубы в самом жалком состоянии – растерянными и беспомощными, безвольными и безразличными, отдавшими все силы и опустошёнными несправедливостью исхода, в утрате былого господства и в кризисе столь затяжном, что он представляется уже единственно возможным состоянием вот этого «днища». Тебе и впрямь блаженно, когда твоя команда убивает красотою всех подряд, когда она равна своей высшей сути, и больно, когда убивают её, когда она на поле мучается, когда от неё остаётся одна только сине-гранатовая или бело-голубая форма и все игроки её кажутся ряжеными. Но любишь ты её от этого не меньше, а больше. Боление – это про неистощимое умение прощать.
Один недурной университетский голкипер вывел «тройную формулу человеческого бытия: невозвратимость, несбыточность, неизбежность», и эта вот набоковская максима вполне приложима и к бытованию болельщицкому: футбол неумолим, как рок, несправедлив, как сама жизнь, и неостановим, как время. Но он и прекрасен, как жизнь, своими исключительными «не»: непредсказуемостью, непрерывностью необъяснимых неожиданностей, неповторимостью мгновения, невероятностью исхода, а главное, своей неисчерпаемостью, ибо даже тот, кто видел на футбольном поле «всё», может остолбенеть перед тем, чего он всё-таки ещё не видел. Значение имеют только стартовые нули на табло. Нет ничего скучней, чем пересматривать вчерашний матч. Нет ничего ненужнее, чем уже завоёванный кубок. Мы смотрим футбол, чтобы жить сиюсекундной, перехлёстывающей через край полнотой вожделения, уныния, отчаяния, торжества, – не тоскуя по прошлому и не гадая о будущем, не жалея о том, что уже потеряли, и не боясь того, что будет завтра. Не слыша истечения собственного времени. Сколько минут от старта ни отмерил бы секундомер, в запасе у нас ещё вечность – до самого финального свистка, как до звонка будильника. Иными словами: пока болеем за «Динамо» ли, за «Барселону ли или за этот самый «Лланвайрпуллгуингиллгогерихуирндробуллллантисилиогогогох», смерти для нас не существует.
В последнее время, смотря футбол по телевизору и ощущая себя спящим наяву, всего на несколько мгновений я задумываюсь: а сколько мне ещё осталось – чемпионатов мира для национальных сборных, финалов Лиги чемпионов и «Эль Классико»? Ведь всё это когда-нибудь закончится. Не вообще, а для меня. А потом забываюсь. Ору утробным, выворачивающим внутренности криком. Становлюсь только тем, что вижу своими глазами. Закрученным в угол или же посланным вразрез мячом. Кончиком бутсы, на котором умещается весь земной шар. Не имеет значения, что будет потом. Сейчас я вижу сон о том, что люблю, и опять не хочу просыпаться.