Февраль 1953

Когда Жанна понимает, что она беременна, ей кажется, что земля уходит у нее из-под ног. Она любит Пьера, и Пьер любит ее. Они даже поженились три месяца назад – скромная свадьба в узком кругу, в небольшом ресторанчике на улице Соваль, в нескольких минутах от La Samaritaine. Но ее тело помнит, и разум не подчиняется. Она так и не оправилась от того страшного испытания, через которое ей пришлось пройти. С тех пор как она узнала о беременности, Жанна не перестает всматриваться в лица маленьких девочек, которых встречает на улице, надеясь разглядеть в них черты Даниэль. Сейчас ей было бы тринадцать лет. Она думает «было бы», но ведь Даниэль просто тринадцать, и с этим согласованием времен она никак не может смириться, это одновременно худшее и лучшее из того, что могло случиться.

Каждое утро Жанну мучает ужасная тошнота, которая не проходит до самого вечера. Она говорит себе, что это ее тело протестует, что оно не согласно, не хочет вновь пережить подобное. Жанна так страдала, когда ее грудь, полная молока, вдруг оказалась ненужной – некого было кормить. Но она ничего не говорит Пьеру, никому не говорит. Если он узнает, что у нее был ребенок до него, что он подумает? Нет, правда, о таких вещах не говорят. Одна лишь Сюзанна знает, и Жанна дает себе слово, что, пока она жива, никто другой и не узнает.

Пьер же вне себя от счастья. В конце концов, он уже не так молод – двадцать девять лет. Он любит повторять, что все это время ждал, когда судьба вновь сведет его с той прекрасной незнакомкой, которую послал ему случай в 1938 году. Первое время после их встречи он надеялся, что она снова войдет в сапожную мастерскую, где он тогда работал. Он даже вздрагивал каждый раз, когда звонил колокольчик над дверью и входил клиент. Но в итоге пришлось ему самому отправиться на ее поиски – шутил он. Ведь именно так поступают настоящие принцессы: они ждут.

Теперь Жанна ждет, когда закончится ад этой изнурительной беременности. И вот однажды это происходит. Одним октябрьским утром у нее отходят воды. Все происходит внезапно, но больше всего поражает то, что это день в день совпадает с датой 13 лет назад, когда, сидя на скамейке в Тюильри, Жанна отдала свою дочь незнакомке. Тринадцать лет разделяют то горе и это рождение.

Жанна видит в этом дурное предзнаменование.

В первые дни после родов Жанна много плачет. Акушерки говорят о гормонах и о послеродовой депрессии, baby blues – новом термине, пришедшем из Соединенных Штатов. Предполагалось, что она продлится не больше двух недель, и потому на пятнадцатый день Жанна проглатывает свои слезы. Она делает вид, что все хорошо, улыбается и отвечает: «Да, я очень счастлива». Но в глубине ее души царит сплошной мрак. Она механически выполняет свои обязанности. Ее дочь Николь ни в чем не нуждается: она сытая, чистая, ухоженная. Но Жанна не может дать ей большего. Она не может говорить с ней, не может обнять, прижать к себе сверх необходимых жестов, которых требует уход: подержать после кормления, умыть у раковины, уложить в коляску. Что-то внутри ее удерживает. Вероятно, некий защитный механизм, который бережет ее от того, чтобы привязаться к этой девочке, так похожей на ту, что была у нее тринадцать лет назад.

Каждый вечер, укладывая дочку спать, Жанна смотрит на нее. Ей хотелось бы чувствовать любовь, но другое чувство все затмевает – чувство вины.

А потом, два года спустя, рождается Клодин, и что-то в ней словно исправляется, становится на свое место. Жанна любит Клодин с первой секунды. Это несправедливо, но так уж есть. В тот самый миг, когда акушерка кладет теплое, мягкое тельце ей на грудь, она испытывает ощущение полноты. Она как будто наполнена до краев – именно так она потом напишет в своем дневнике. Два года назад Николь заполнила пустоту. А Клодин породила ту гору чувств, которая зовется материнством. Благодаря второй дочери Жанна наконец вынырнула на поверхность жизни.

Она осознает, насколько разные две ее девочки и насколько их привязанность друг к другу избавляет ее от необходимости любой ценой быть «идеальной матерью» для обеих. Она больше не единственный источник любви для ребенка, которого, возможно, однажды придется «отдать», – и эта мысль, пусть и иррациональная, приносит ей освобождение.

Жанна, Пьер, Николь и Клодин – семья.

Когда ее спрашивают, сколько у нее детей, Жанна отвечает: двое. Но в глубине души у нее их всегда будет трое. Это ее самая большая тайна. Та, которую она поклялась никогда не раскрывать. Да и зачем? В конце концов, это никого, кроме нее, не касается.