Март 1941

Однажды, когда Жанна помогала матери складывать картошку на чердак амбара, она взяла одну, в форме сердца, и несколько секунд рассматривала ее.

– На этой земле миллионы картофелин, и ни одна не похожа на другую. Так и мы, люди. Интересно, как это возможно…

Мать бросила взгляд на кучу картошки и ответила:

– По-моему, нет ничего более похожего друг на друга, чем две картофелины.

Жанна снова принялась за работу.

Она не знает, почему вспомнила этот разговор тем утром, стоя перед картиной Гюстава. Ей подумалось, что дурные воспоминания прячутся в деталях. Может, она и была всего лишь одной девушкой из миллионов других, но ей достаточно глянуть на эту картину, чтобы стать особенной. Она ненавидела Гюстава, но не могла отрицать красоту его работы, и если она ничего не предпримет, картина уедет куда-нибудь в Германию, чтобы питать нацистскую пропаганду.

Ей придется рисковать своей жизнью, но в тот миг ей казалось, что это не так уж важно. Ее жизнь ничего не стоила. Она вспоминает о дочери, которую ей пришлось бросить. О своей семье, которая рассталась с ней безо всякого сожаления. Однажды она видела, как мать плакала из-за смерти больной свиньи. Там, откуда она родом, у людей желудок больше, чем сердце.

Она приняла решение.

* * *

Наступила ночь, и Жанне не положено здесь находиться. Музей охраняют немецкие солдаты, но как раз они, эти недавно прибывшие сюда чужаки, ее не пугают. Она работает здесь почти три года и знает здание как свои пять пальцев. Возможно, даже лучше многих, кто работает здесь дольше. Преимущество тех, кто должен оставаться незаметным, в том, что они так или иначе вынуждены этому научиться. Жанна умеет быть тенью, и пришло время превратить свои слабости в силу.

В самом начале их с Гюставом романа, когда она впервые пришла к нему домой и увидела полотно, на котором он начал писать нечто весьма посредственное, Жанна сказала, что все возьмет на себя. Тогда она просто забрала картину к себе и спрятала под кроватью Сюзанны, не подозревая, что однажды та ей пригодится. Размер холста был такой же, как у того, на котором Гюстав впоследствии написал свой знаменитый пейзаж, восхитивший любителей искусства. Сейчас Жанна прижимает то первое полотно к себе, спрятав его под грязными тряпками, которыми она обычно вытирает пыль в музее. Только что перевалило за три часа ночи. Музей погружен в полную темноту, и даже тоненький серп луны не может пробиться сквозь густые облака, затянувшие небо Парижа. Она знает, что это – та самая ночь. Она знает это уже неделю.

Немецкие солдаты регулярно обходят здание, и следующий обход должен состояться через час. Она знает того, кто отвечает за охрану той части музея, где она сейчас находится. Без сомнения, он самый жестокий из всех, но и самый ленивый. Если она не даст ему повода, он ни за что не сдвинется со своего стула.

Жанна потягивается. Руки, ноги, запястья – все затекло. Весь вечер она провела в шкафу с метлами, выжидая подходящий момент. Второго шанса у нее не будет. Картина Гюстава уже упакована, на крафтовой бумаге написан код, обозначающий содержимое и будущий тайный пункт назначения. Жанна уже начинает понимать отдельные немецкие слова. Например, она знает, что kraft значит «сила». Она также знает, что уже завтра картину поместят в деревянный ящик, и тогда действовать будет невозможно. По крайней мере, так же тихо, как сейчас. То, что полотно не свернули, объясняется просто: сам фюрер распорядился выставить его как можно скорее – в мюнхенской Старой пинакотеке. Он не хочет терять времени. Слухи о молодом художнике Гюставе Малле принимают невероятные масштабы, и Гитлер хочет показать всему миру, что именно он владеет его картиной.

И вот Жанна осторожно принимается за работу: тихонько разворачивает бумагу, вынимает картину, кладет на ее место незаконченное полотно и снова аккуратно все упаковывает. Ей потребовалось всего несколько минут. Ее сердце не колотилось, руки не дрожали, холодный пот не выступил. Она сделала все совершенно спокойно, с полным самообладанием, в глубокой убежденности, что поступает правильно.

Аккуратно ступая вдоль стены большого зала, она направляется обратно, к шкафу с метлами. Этой ночью она уже не сможет выйти, слишком опасно, придется дожидаться утра там же, где она дожидалась ночи – в маленькой каморке, вдали от остальной части музея. Но сначала ей нужно удалить скобы, которыми полотно прикреплено к раме. Завтра, перед тем как уйти, она обернет картину вокруг своей ноги поверх чулка и обвяжет веревкой. Она специально надела свое самое длинное платье, которое доходит ей до щиколоток. Походка, конечно, может показаться немного странной, но она уже несколько дней тренируется ходить дома. Она вышагивает между своей комнатой и комнатой Сюзанны, со старым половиком, намотанным на правую ногу.

Проснувшись утром, она осторожно выбирается из укрытия. Роза уже на месте – в ее кабинете горит свет. Выходить сейчас рискованно, но у Жанны нет выбора. Ее не должно быть здесь, никто не видел, как она пришла сегодня утром. Поэтому ей остается лишь дождаться смены караула, которая произойдет через десять минут, и притвориться, что она выносит мусор.

Картина мешает ей. Слишком сильно затягивать веревку нельзя, чтобы не повредить полотно, и сейчас она ощущает, как оно скользит вверх-вниз по ее ноге на каждом шагу. Тогда Жанна решает сменить тактику и положить полотно в большое металлическое ведро, завернув в газеты и спрятав среди мусора.

В этот момент она видит свое отражение в стекле – напряжение ясно читается на ее лице. Не желая больше тянуть с выходом ни секунды, она хватает ведро и направляется к выходу. Едва переступив порог, она слышит за спиной окрик офицера:

– Stoppen![15]

Жанна медленно оборачивается. Подойдя ближе, офицер спрашивает:

– Мадемуазель, я могу проверить мусорное ведро?