Январь 1940

Сначала Жанна действительно думала, что люди, толпившиеся перед картиной Гюстава, собирались там только потому, что многие полотна в зале были сняты со стен. Но теперь, когда все оригиналы были заменены копиями, поток людей не уменьшался.

«Девушка с гусями» потеснила даже самые известные произведения, хранящиеся в музее Жё-де-Пом. Классический стиль Гюстава резко выделялся на фоне того, что создавалось с начала XX века. Строго говоря, это нельзя было назвать современным искусством, и, вероятно, именно в этом крылась главная загадка. Публика была очарована молодым художником, словно явившимся прямо из XVIII века, но сумевшим покорить сердца своих современников. Искусство объясняется тем, что оно необъяснимо, вот и всё. К такому выводу пришла Жанна, увидев, как девочка лет шести каталась по полу и отказывалась уходить от картины, несмотря на уговоры родителей.

Однажды вечером, когда музей был уже закрыт, Жанна выносила мусор и почувствовала за спиной чье-то присутствие. Обернувшись, она оказалась лицом к лицу с Гюставом.

– Добрый вечер, Жанна.

Она была рада его видеть, но не хотела этого показывать. Все-таки он исчез почти на три недели, не подавая о себе ни малейшей весточки. Не то чтобы он должен был отчитываться перед ней, но все же… Он написал ту картину благодаря ей, написал у нее дома, и, насколько она знала, на полотне была изображена именно она. И потом еще эта история с родинками…

– Добрый вечер, Гюстав. Рада вас видеть. Я так и думала, что вы слишком молоды для того, чтобы вас мобилизовали.

Он поморщился.

– Я был ужасно вымотан работой над этой картиной. Проспал несколько дней подряд. А когда пришел в себя, меня охватила форменная паника – я боялся столкнуться с реакцией людей. Несколько раз пытался прийти, но каждый раз застывал от страха у самого входа. А потом мне сказали… ну… что мне не стоит беспокоиться.

– Да, думаю, что сейчас уже смело можно говорить об успехе.

Молодой человек слегка выпрямился.

– После работы, если у вас есть время, не хотите ли пойти куда-нибудь поужинать?

Сердце Жанны забилось чаще.

– Я заканчиваю через час.

– Через час – отлично. Я буду ждать вас здесь.

– Мне не во что переодеться.

Взгляд Гюстава скользнул по ее платью снизу вверх, задержался на ее лице.

– Мы пойдем туда, где это не важно, – сказал он с улыбкой.

* * *

Когда Жанна выходила из музея, она все еще сомневалась, будет ли Гюстав действительно ждать ее. Но сразу же увидела его – он стоял, прислонившись к стене напротив. Он был ей искренне рад, и это мгновенно избавило ее от ощущения неловкости, будто она оказалась не на своем месте.

– Я знаю один ресторан на маленькой улочке, в двух шагах отсюда, – говорит он. – Его держит итальянка, которая приехала во Францию более тридцати лет назад. Она готовит лучшие польпетте[8] из всех, которые вам когда-либо доведется попробовать.

Жанна молча улыбается. Она не имеет ни малейшего представления, что такое польпетте, и, по правде говоря, никогда не пробовала итальянскую кухню. А если уж совсем быть честной, она вообще никогда не была в ресторане. Чтобы подбодрить себя, она повторяет: это, наверное, как поесть у кого-нибудь в гостях. Иногда по воскресеньям они всей семьей обедали у брата отца. Но это почти не отличалось от дома. Она все время проводила на кухне, помогая матери и тете, потом носила блюда на стол и убирала за всеми тарелки. В итоге сама ела уже остывшую еду.

С тех пор как она живет в Париже, Жанна дала себе обещание: каждый раз, когда ей будет плохо или она будет чувствовать себя неловко, она будет высоко поднимать голову. Как и все, она слышала о фармацевте Эмиле Куэ, который учит своих пациентов самовнушению, заставляя повторять фразу: «Каждый день, во всех отношениях, я становлюсь все лучше и лучше». Жанна пробовала. Она повторяла эту фразу перед сном, как мантру, за которую можно ухватиться. И когда ей приходилось «поднимать голову» при встрече с разными трудностями, она делала это буквально, задирая вверх подбородок. Она сразу же чувствовала что-то похожее на уверенность и чувство собственного достоинства.

Поэтому когда Гюстав придерживает для нее дверь этого крошечного ресторанчика, когда он открывает ей мир, в котором, кажется, все стремится ее подавить, и произносит: «Прошу вас, мадемуазель», Жанна поднимает голову.

Ресторан этот на самом деле не совсем ресторан. Это, скорее, узкий коридор, ведущий на кухню, если это вообще можно назвать кухней: газовая плита, на ней кипит огромный котел, из которого вырываются дивные ароматы и витают в воздухе. Пожилая женщина радушно обнимает Гюстава пухлыми руками, предлагает ему сесть за его обычный столик и, когда видит, что он пришел не один, а с Жанной, la nonna[9], как он ее называет, удивленно раскрывает глаза.

– Che bella![10] – шепчет она.

Жанна не говорит по-итальянски, но она вовсе не глупа и знает, что означает bella. Тем не менее она не произносит ни слова. Надо сказать, что за всю ее, пусть пока еще недолгую, жизнь ей никто никогда не делал комплиментов. Она садится за стол с этой мыслью. Слова этой женщины для нее – как легкий дождик в пустыне. Можно было бы подумать, что это приятно, но на самом деле это лишь напоминание о том, насколько сильно она страдает от жажды.

– Заказывай что хочешь, – заявляет Гюстав. – Я угощаю, конечно!

Жанна замечает, что он впервые обращается к ней на «ты».

– А ты что посоветуешь?

– Польпетте, конечно! – отвечает он, громко расхохотавшись.

Когда подходит la nonna, Гюстав перечисляет блюда, которые они хотят заказать, и добавляет бутылку вина. Жанна никогда толком не пила вина. Она лишь пару раз пробовала его, окуная губы в бокал отца, и иногда добавляла несколько капель в воду, чтобы обмакнуть в нее кусочек хлеба. Но чтобы пить вино вот так, во время еды, – такого не было никогда. В 1939 году оказалось весьма много вещей, которые Жанна проделала впервые. В конце ужина, когда la nonna ставит перед ней вазочку с тирамису, Жанна как раз допивает свой третий бокал. Уже несколько глотков назад она почувствовала легкую веселость. Щеки горят, глаза сияют, сердце колотится – хотя она не уверена, что последнее связано с вином. Гюстав рассказывает ей о своей жизни, о своем мире, о путешествиях. Его отец – дипломат, как и дед, и он не всегда жил в Париже.

– Ты знаешь Индию? Это потрясающая страна!

Жанна не отвечает, но Гюстав, увлеченный потоком собственных слов, не замечает этого. Он говорит о запахах, красках, фактурах. Он видел слонов, был в Тадж-Махале, взбирался на вершину хребта Аравалли и путешествовал по пустыне Тар. Он ел чатни из красных муравьев, козьи мозги и коконы шелкопряда! Своими рассказами он уносит ее с собой в далекие путешествия, и Жанна то восхищается, то содрогается от отвращения. Она – благодарная слушательница, и Гюстав доволен: ему нравится наивность, с которой она открывает для себя мир.

– Однажды вместе с Полем, сыном коллеги моего отца, мы соорудили плот из веток дерева. Хотели переправиться с одного берега Ганга на другой. С теми средствами, что у нас были, это, конечно, была затея так себе. Плот, разумеется, не выдержал, и мы чуть не утонули! Поверь мне, никому бы не захотелось оказаться посреди Ганга… С тех пор я панически боюсь воды. Я даже плавать не умею!

Он делает глоток.

– А ты? – наконец спрашивает он, наполняя ее бокал.

– Я? – Жанна осторожно кладет вилку рядом с тарелкой. – Мне особо нечего рассказать.

– Всегда есть что рассказать.

– Я… я выросла в департаменте Сона и Луара.

Жанна колеблется. В конце концов, вовсе не обязательно выкладывать ему правду, ведь кроме нее никто этой правды не знает.

– Моя мама была… – начинает она. – Моя мама была учительницей, а отец работал на почте. Но они оба погибли в автомобильной аварии. У меня нет других родственников, и чтобы не попасть в приют, я уехала.

– Мне очень жаль. Я догадывался… то есть я понял, что должно было произойти что-то серьезное, раз ты оказалась одна в Париже и вынуждена работать уборщицей в музее… но мне все равно очень жаль.

Жанне немного стыдно. Она думает, что в ее жизни действительно произошло кое-что серьезное, но все же не исключительное. Люди умирают – это не новость. Но Гюстав считает, что ее работа уборщицей – следствие трагедии, которую она пережила, тогда как на самом деле она, скорее всего, занималась бы тем же самым и безо всяких драматических событий. Может быть, даже чем-то похуже.

– Так уж сложилось, – наконец говорит она. – Я предпочитаю быть свободной.

Гюстав несколько секунд внимательно смотрит на нее. Она кажется ему сильной и мужественной. Он ничего не говорит, но пытается представить, как бы он жил, случись с ним такая история. Что бы он делал, если бы ему пришлось отказаться от всех своих привилегий? У него нет особых навыков. Конечно, он умеет рисовать, и, возможно, его талант скоро будет признан, но без связей отца он бы никогда не попал на эту выставку. Гюстав – папенькин сынок, но, по крайней мере, он это признает.

– У тебя нет братьев и сестер?

– Нет.

Она отвечает слишком быстро, но он этого не замечает. Внезапно Жанна встает. Сама не знает, что на нее нашло, – ей просто надоело быть здесь. И nonna тоже надоела. Она, конечно, милая и гостеприимная, но, как ни крути, это еще одна пара глаз, которая внимательно следит за каждым ее словом, в том числе за ее выдумками, и Жанну это тяготит.

– Прогуляемся? – предлагает она.

* * *

Париж ночью огромен. Жанна думает об этом, глядя вдаль, туда, где теряется конец бульвара. В ее деревне любую улицу можно пройти за несколько минут. Но там никто этого не делает. Никто не гуляет просто так, без цели. Всегда нужно что-то нести с собой. Слóва фланировать там попросту не существует. Если бы ей пришлось описать свою прежнюю жизнь, Жанна сказала бы, что это была жизнь с занятыми руками. Она думает об этом, шевеля пальцами в прохладном вечернем воздухе.

– Полагаю, ты заметила, что я нарисовал твои родинки.

Жанна чувствует, как краснеет.

– Однажды вечером я хотел поправить на тебе сползшее одеяло и… и я их увидел. Они показались мне такими выразительными, что я не смог удержаться от того, чтобы их нарисовать.

Жанна продолжает идти, глядя в землю, не в силах что-либо ответить. Когда молчание становится совсем тягостным, их внимание привлекает музыка. Совсем рядом с ними, в конце тупика, маленькая площадь освещена гирляндами, развешанными на ветвях большого дерева. Несколько пар танцуют под аккордеон. Жанна и Гюстав стоят, не решаясь подойти, но одна из женщин замечает их и машет рукой.

– Идите сюда! Идите танцевать! Кто знает, на сколько нас еще хватит!

– Бал-мюзет[11], – шепчет Гюстав, – я на нем никогда не был.

Затем, обернувшись к Жанне, добавляет:

– Это может быть весело, правда?

Не дожидаясь ответа, он хватает ее за руку и увлекает за собой. Когда они оказываются среди танцующих, Гюстав становится перед ней, кланяется с полуулыбкой на губах и протягивает руку, приглашая на танец.

В этот момент аккордеонист начинает играть, а женщина напевает первые слова песни «Синяя Ява». Вскоре их неловкие движения сливаются с зажигательным ритмом этой любимой всеми песни. Как только одна мелодия заканчивается, тут же начинается новая, и Гюстав не отпускает Жанну. Они уже еле дышат, но не чувствуют ни капли усталости. Париж огромен ночью, но и ночи в Париже бесконечны – ни тот, ни другая не замечают, как летит время. Они опьянены движением, близостью друг к другу. Их тела то и дело соприкасаются, и они оба пытаются скрыть свое смятение.

Когда певица объявляет последнюю песню, Гюстав замирает.

– Нужно уходить! Всегда нужно уходить до того, как праздник закончится!

Он снова хватает Жанну за руку, останавливает первый попавшийся таксомотор – и они уезжают.

* * *

– Жанна! Жанна, просыпайся, мы приехали. Подожди, я тебе помогу.

Гюстав выходит из машины, обходит ее и открывает дверь со стороны Жанны. Он берет ее за руку, помогает выбраться с заднего сиденья, провожает до двери подъезда и вставляет ключ в замок. Жанна не помнит, как уснула, но свежий ночной воздух помогает ей немного прийти в себя. Интересно, который сейчас час. Она уверена, что никогда еще не ложилась спать так поздно.

На лестнице Гюстав все время держит ее за руку и отпускает только перед самой дверью ее комнаты.

– Давненько я так не веселился, – говорит он.

– Я тоже. Хотя, по правде говоря, я вообще не часто веселюсь.

Гюстав смеется, будто это шутка, и Жанна тоже улыбается, чтобы скрыть свое смущение.

– Ну что ж. Пойду домой.

Но Гюстав так и не пошел домой. По крайней мере, не в ту ночь. И не в три следующие.