Так уж случилось, что Григорий слегка запамятовал, на каком из перекрёстков заприметил впервые Василису. Вроде был пешеходный мосток через протоку, но их оказалось аж три, пришлось проверять сначала первый проезд от широкого тракта, и там никто не признал сестёр-близнецов.

На втором своротке, подходящем по воспоминаниям, попалась бойкая бабёнка с коромыслом через плечо, выслушала и отправила добрых молодцев через улицу, да на другую сторону.

— Господин, вы не с той стороны заехали. Знаю дом энтот, муж у них когда-то служил. Можно налево проехать, потом свернуть и до конца, а там по праву руку. Али вот по нашему проулку до конца, и потом ещё один широкий проезд, и там по леву руку свернуть. Дом высокий, частоколом огороженный, собаки у них, и как же там хозяйку-то? А! Федотовы, а хозяйку Акулина Степановна кличут. Точно, ага. Так и есть. Противная баба, ой противная.

— Благодарствую за помощь, поедем через ваш проулок! — Григорий уж развернул коня, и его товарищи следом.

— Поезжайте с Богом, чего уж, сейчас вам с пакостной-то бабёнкой встреча надолго запомнится, уж она вам настрой-то на неделю подпортит, — напутственные слова женщины уже подействовали, да не лучшим образом.

— Постойте-ка, — Горячев придержал коня и сделал правильное дело, с противными людьми лучше хитрее быть. А хитрость здесь одна: за деньгу, она всё скажет, особенно если поймёт, что Василисы ей уже не видать, как своих ушей.

Переложил гридень в карман десять медяков из кошелька, чтобы не показывать Федотовой весь возможный куш.

— Вредная, не вредная, а за деньги всё расскажет.

Дом и впрямь показался крепостью, уж такой высоченный забор не каждый боярин себе возведёт. Долго пришлось стучать в ворота, какие на деле оказались очень уж хлипкими, того и гляди завалятся. Осторожно погремев, да крикнув хозяев, решили ждать, пока нерасторопная прислуга выйдет, да откроет незваным гостям.

Вздыхая, кряхтя, и крестясь выбежал старик, охая, открыл ворота, прилагая не дюжие усилия, чтобы те не завалились на него же.

— Здравия желаю, господа, а вы каких будете? Уж простите, дом вдовы, у нас девы на выданье, добрых молодцев не привечаем.

— Княжеских мы будем. Гридни князя Михаила! Открывай ворота шире, собак убери, к хозяйке есть срочное дело по приказу самого князя! — Степан, как самый громкий решил грозным басом испугать старика, да заставить шевелиться, а то, как не живой.

А в мутных окнах появились две физиономии, разглядели добрых молодцев и послышались визги, крики, шум. Словно две кошки мышку не поделили.

— Слышали парни, в доме невесты есть, так что не шумите, не спугните удачу-то…

Горячев не успел договорить шутку, что может кто-то из парней себе зазнобу найдёт, как в доме раздался гулкий шум, словно сундук с крыши свалился.

— От, злыдни, всё покою нет от них. Поубивались никак, дурёхи, прости Господи, уж такие пакостные, — старик как-то слишком уж устало проворчал, даже не взглянул на дрожащий дом. Но ворота открыл настежь и гостей в ограду впустил. При таком привратнике девам замуж долго не выйти, всю правду и выдал.

Через некоторое время на крыльце объявилась дородная, покрасневшая хозяйка дома, шумно выдохнула и добрым молодцам не показалось, что у тётки с утра на столе рюмочка стояла, да не одна, уж так несёт, словно от ямщика на праздник. За широкой спиной маменьки выстроились две совершенно одинаковые дочери, с лицами, лишёнными хоть какого-то намёка на привлекательность, две пухленькие хрюшки с тонюсенькими косичками, вздёрнутыми до неприличия носами и маленькими глазками, кои непрестанно моргают, изображая приятное удивление.

Забавнее всего, как одна из сестёр постоянно толкает вторую так, чтобы та скрылась от взглядов гостей за маменькой.

Гридни, едва сдерживаясь, чтобы не посмеяться над забавной картинкой, слегка склонили головы из уважения к женскому полу. Да и хозяйка, вроде как непростая, дворянского чина, или в прошлом очень зажиточная семья мещанская была, а теперь поиздержалась. Зато с такими проще говорить.

— С чем пожаловали из самого дворца, добры молодцы? — густым, низким голосом хозяйка сама начала переговоры.

Григорий представился и заметил, как порозовевшие лица девиц расплылись в романтичных улыбках. Этим девам хоть какой, лишь бы муж.

— Дело следующее: была ли на вашем подворье дева по имени Василиса. Нам нужны все сведения о ней…

— Она сдохла? Её убили? Она кого-то убила? Гадина сбежала, моё платье испортила и сбежала, — все три хозяйки наперебой загалдели, и ни единого доброго слова про Василису не нашлось.

— Что с ней случилось, сие тайна следствия. Нам нужно узнать кто она, какого рода дочь, всё…

— Дочери мои милые, подите в свои светёлки, у господ к нам неприятное дело, не хочу, чтобы вы слышали такие гнусности, какие мне придётся рассказать о нашей неблагодарной мымре.

Девицы оказали сопротивление, не желая уходить с крыльца, но мать их бесцеремонно втолкнула в двери, одну за другой. Но и сама на крыльце оставаться не собиралась.

— Пройдёмте в кабинет мужа, уж пятый год, как он помер, царствие ему небесное и земля пухом, — Акулина наспех перекрестилась и тоже вошла в дом, за ней прошёл только Григорий, посчитав, что и парням не стоит слушать её гнусности, уж эта женщина ничего хорошего не скажет.

В доме хоть нос затыкай. Вонь, серость, пыль, противно даже сапогами ступать, не то что рукой взяться хотя бы за ручку двери. Ни единого чистого места нет, а наверху снова послышался гулкий топот и визг. Девы снова делят женихов, им обеим приглянулся один, что повыше и черноволосый.

В любой другой ситуации Григорий бы усмехнулся, но сейчас дело вырисовывается нешуточное, тётка мерзкая и может войти в упорство, как старый гвоздь в бревне, и чего хуже, спалит все бумаги Василисы, если такие вообще остались.

В тусклом «кабинете» навалены какие-то вещи, сломанный стул, старая шуба, как прикорм для моли валяется в углу, от вековой пыли гридень не сдержался и громко чихнул.

— Будьте здоровы.

— Благодарю, и всё же давайте к делу. Слушаю вас со всем вниманием.

— Значит, не собираетесь вернуть мою дворовую девку? — Акулина покосилась на старый пустой графин, уступать она не намерена и княжеских гридней не боится.

— Нет! Такой возможности нет.

— Подохла? — спросила безразличным голосом.

— Неважно, меня сейчас интересует её прошлое. Итак, она не ваша родственница.

Наконец, Акулину прорвало:

— Ой, да, Боже мой, нет, конечно. Муж мой писарем в управе служил, давно дело было, как-то описывали имущество какой-то падшей бабы, долгов у неё на десятерых бы хватило. Назанимала, да и померла, уж не знаю, как можно было опуститься. Гулящая, у неё осталась дочь лет пяти-шести, мой муж по доброте сердечной ребёнка выкупил, заплатил аж пять рублей. А она мне и даром не нужна была. Лишний рот, противная, вечно ныла, скулила. Но мой муж её любил…

— Он её грамоте обучал?

— Ой, скажете тоже, кому она нужна, грамота эта. Её грамота была в горнице порядок содержать, на кухне помогать, штопать, и под руку не попадаться. Глупая она, как курица, какая там грамота.

— Значит читать и писать не умела…

— Не умела. Грамотная прислуга ворует и гадости делает изощрённые, нет уж, увольте, в моём доме обученным не место. Вот её купчая, долговая. Тут имя мамаши. И написано, что бастард, от знатного кого-то нагуляла. Поди в доме служила, да с господином своим и легла. Но то дело древнее, никому не интересное. Был бы отец порядочный, то девочку бы забрал. И кто мне теперь убытки возместит?

— Какие убытки? — Григорий вдруг решил, что ни копейки за Василису этой мымре не отдаст.

— Ну как же, она сбежала, платье прожгла, косу её растили-растили, она её унесла, а обязана была отдать моим дочерям, и хоть как-то отплатить нам за щедрость.

— Щедрость? На ней места живого нет, ходила в тряпье, каким даже нищие постеснялись бы прикрыться, — Григорий, получив бумаги уже, позволил себе не сдерживать злость.

— Это ты её полюбовницей взял?

— Погибла она, взял бы, да не успел. Документы забираю, в управе надо по всем правилам смерть записать.

— Ой, недоговариваешь, ты, гридень княжеский, деньгу пожалел вдове отдать…

— Отчего же пожалел, я вам взыскание не выписываю, три рубля в казну за издевательства над девицей, остричь косу — считай опозорить, а уж про её содержание и вовсе молчу. От хорошей жизни не убегают, так что да, я вас пощадил на первый раз, будете упорствовать, то заплатите в полной мере. А то ещё отца её настоящего найду…

— Не пугайте, пуганы уже, я законы знаю, нет такого штрафа, за остриженные косы у батрачек, я не дура.

— Вот и хорошо, что не дура, а то ведь и такой закон придумать недолго.

— Она от нас с косами сбежала, так что не приплетёшь, а вот ножницы и нитки украла.

— Писать умеете?

— Немного.

Разговор перешёл на деловую стезю, Акулина стала сговорчивее.

— Тогда напиши расписку, что никаких претензий к Василисе более не имеешь, и передала бумаги Василисы самому князю Михаилу Васильевичу Медведеву…

— Ой, вы сами напишите, я распишусь, но за пять рублей.

— Никаких рублей, иначе взыщем за все наши хлопоты по девице и опознанию её.

— Пишите, подпишу, как на рынке, ей-богу, на черта она мне вообще сдалась, дура окаянная, — она закатила глаза, выражая полнейшее разочарование. Григорий, сохраняя серьёзный вид, достал из небольшой сумки планшет с бумагой, чернильницу и перо. Пристроился на пыльном комоде и записал расписку.

Через несколько минут, с самой дешёвой купчей на Василису, и чувством невыносимого раздражения, Горячев вышел на двор, вдохнул свежий воздух и заметил старика, что теперь оделся теплее и уже спешит к воротам.

— А скажи-ка мне, старик, Василиса была смышлёной?

— Да что вы, барин! Нет, она головой шмякнутая, в детстве её наши девочки столкнули с лестницы, думали, помрёт, а она выкарабкалась, но слегка разумом-то тронулась. Штопала неплохо, это у неё не отнять, а в остальном чистая, юродивая да блаженная. В день перед побегом прям очень изменилась, уж так красиво говорить стала, что я диву дался. Но, скорее всего, она просто претворялась дурой, а в день побега решила, что хватит с неё. Я видел, как она сбегала, но хозяйкам не сказал, и видно сгинула несчастная, не повезло бедняжке…

— Благодарю за честный ответ, держи рубль, хозяйке не показывай, ну бывайте, хозяева.

— И вам не хворать, в добрый путь! Князю поклон от нашего дома.

— Поклонимся, не беспокойтесь…