Ночью ни с того ни с сего со шкафа упала одна из акварелей Сталины Леонидовны. Упала с каким-то громким осмысленным шуршанием. Ночным чутьём сновидца я поняла, что это хозяйка вернулась проведать дом. Так и было. В платочке, длинной юбке и тёплой кофте на пуговицах показалась она на пороге моей спальни. Она молча, жестом вызвала меня к кухонному столу. На нём уже стоял целый сервиз, как будто тут должно было состояться семейное чаепитие. Все кружки, кроме одной, были пустыми. Я села за стол. Старушка сидела напротив и пила чай, не сводя с меня глаз. Эта встреча не показалась мне неприятной — наоборот, она взволновала меня. Мне ведь и правда, наяву, мечталось, чтобы Сталина Леонидовна знала: её дом в порядке, его любят и уважают…

Несмотря на то что мне было о чём рассказать, я молчала — говорить не хотелось. Вид пустых чистых кружек, натёртых до блеска ложечек стал внушать мне тревогу — и она постепенно росла. Мне становилось холодно в моей пижаме, но сдвинуться с места я не могла. Сталина всё так же смотрела на меня, поднося блюдечко чая ко рту и делая неслышные глотки. Я как будто чувствовала вкус этого сладкого, по-старчески жидкого, некрепкого чая. Казалось, что она ждала от меня каких-то слов. Я не знала, что именно ей сказать, с чего начать. И вдруг, будучи не в силах больше выносить это молчание, каким-то жалким тоном заговорила:

— Вы, наверное, хотите знать, почему я смею жить одна в вашем доме? Не такой судьбы вы хотели этим стенам, этим кружкам, ложкам, даже сахару, оставшемуся на столе после вас… Честно говоря, я прекрасно вас понимаю, но и вы поймите: в очаге не должно зажигать случайный огонь, а кружкам нельзя принимать чужую воду, пока не прольётся своя!

Всё стихло. Дыхание посетительницы, звуки чаепития, подрагивание ложечек, шелест скатерти — всего этого стало не слышно. Наступила полная тишина. Взгляд моей гостьи был суровым, она явно не торопилась разделять мои воззрения… Тут внезапно она обернулась кем-то вроде Яги. Я задрожала от страха и собралась было нырнуть под кровать, как это делает мой Кукушкин. Но тут сбылась моя странная детская фантазия, которую я, зажмуриваясь от сладкого ужаса, лелеяла в подпледном уединении в час послеобеденного сна. Меня, маленькую, как пирожок, сажают на лопату — и в раскалённую печь!

— Вот тебе и очаг, золотинушка! — слышу я за заслоном.

И так хорошо, так сладко мне в этой печи, что хочется спать. Так, как хочется спать замерзающему…

Уловив это сходство огня и смертельного холода, я словно проснулась и стала стучать в заслон. Маленькие мои руки были похожи на подрумяненные пирожки и силы никакой не имели. Старуха не открывала заслон. Я слышала, как она ходит по избе и чем-то постукивает — звук такой, как будто книги падают с полок на пол. Мне стало так страшно, как не было и в пещерке Джейн. Делать было нечего, бежать некуда. Тогда я приняла решение расти — стать таким пирогом, от которого рухнет печь и зашатаются стены дома.

— Дрожжи мои, дрожжи… — взмолилась я. — Тестушко милое…

Тут я стала пухнуть, расти во все стороны, сдобно шириться. Языки пламени отпрядывали от меня, как рыжие котята, и вот уж расступились вовсе. Затрещала печь, завыла труба, заколотился заслон. И вдруг всё-всё-всё огненно лопнуло…