Вскоре ненастье покинуло наш городок. Июльские радости снова стали оттягивать от работы. Глянешь в окно — как в Третьяковскую галерею сходишь на Шишкина и Мясоедова.

Возобновился купальный сезон и озёрные посиделки. Ребята по-прежнему собирались под деревом, травили байки, заказывали пиццу прямо на пляж и, невзирая на строгие выговоры Карася, ухитрялись подогреваться пивом и купаться «тёпленькими».

Я приезжала на пляж пораньше, когда там почти никого не было, читала, делала в блокноте наброски новых рассказов — и с каждым днём всё меньше вспоминала о Волфайне и его обитателях. Безусловно, это был самый яркий из миров, когда-либо придуманных мною, но мои новые герои были не менее интересны. Чтобы лучше их понять, чтобы им не так странно жилось на своих планетах потом, когда я буду создавать другие миры, я говорила с ними. Каждого из них расспрашивала о жизни, её тяготах, уроках и желанных переменах. Они много мне рассказывали — о себе, обо мне, о моих близких, о прошлом и настоящем…

— Пишешь книгу? — спросил меня как-то Женя, раньше всех компанейских пришедший на пляж.

— Да, пытаюсь. Делаю наброски.

— Удивляюсь тебе! Ты одна тут такая. Да и не только тут… Знаешь, я живу почти на берегу океана, часто прогуливаюсь по побережью. Да и вообще много где отдыхал. И как-то нигде не видел на пляже человека с книгой. Может, не обращал внимания, не знаю. А на тебя сразу обратил. Потому и решил познакомиться.

— Правда? Со мной тут в основном знакомятся из-за хорошей физической формы, — улыбнулась я. — Это приятно, но твой мотив приятней вдвойне.

— Хочешь историю «мотива»?

— Давай. Вострю перо — имей в виду!

— А что, я не против, чтобы об этом кто-нибудь написал… Ты мне напомнила одну девочку в Крыму. Мы познакомились в четырнадцать, в Коктебеле. Она была из Подмосковья, отдыхала, как и я, с родителями. Это было в июне. На восточном побережье тогда было холодно, вода — градусов пятнадцать, и никто не купался. Все просто сидели на берегу, ели фрукты, кутались в полотенца. А она купалась. Ныряла с головой, барахталась, как ребёнок, и выныривала такой счастливой! Мы дрожали, глядя на неё, мой папа даже называл её моржихой… Выходя из воды, она ложилась на подстилку, брала свою кепку, которая у неё была наполнена крупной черешней, доставала за хвостик по ягодке и так лакомясь, читала книгу. Это были стихи Эдуарда Асадова… Когда я всё-таки решился с ней познакомиться, мы потом подолгу сидели вместе на берегу, и она читала мне эти стихи. Они были намного интереснее, чем те, которые мы проходили в школе… Во всяком случае, я лучше их понимал. Осенью я пришёл на урок литературы и тут же стал спрашивать учителя об Асадове, которого никак не мог забыть. Никогда раньше я не интересовался стихами! Но наш тогдашний учитель, аспирант какой-то академии, как-то нехорошо улыбнулся, махнул рукой: «А, Асадов! Поэт для маленьких девочек. Ты лучше Пастернака почитай…» Пастернака я не стал читать, Асадова тоже вскоре забросил…

— Как грустно, Женя! А та девочка?

— Маргарита? Мы немного переписывались… Знаешь, читателем стихов я не стал, но к книгам именно тогда стал относиться иначе. Они стали для меня чем-то вроде символа. Символа смелости. Как купание в холодном море. Ты прости, я шутил о Достоевском, чтобы повеселить ребят, но именно через него пришел к своей профессии — психологии. Вот тебе и девочка с книгой Асадова на берегу…

— Ты не помнишь её фамилию?

— Помню.

— Искал?

— А что я ей скажу?

— Ну, для начала хотя бы «спасибо».

Женя задумался.

— Нет, Ника. Я хочу, чтобы она осталась моей легендой. Я ничего не сказала в ответ.