Слово есть сама вещь, понятая в разуме.
Недостаток рассмотренных понятий о слове и его компонентах – в их самодостаточной замкнутости на себя и в статике относительно самого слова. Слово бесконечно в своих проявлениях, а мы примеряем на него формулы нашего механистического анализа. Неслучайно все характеристики слова, данные философами и филологами, взаимозаменимы в зависимости от точки зрения на слово. Схваченное сознанием представление о слове тут же облекается в форму понятия и сразу застывает; мы остаемся без сущностной характеристики слова, не достигая его смыслового ядра.
Слово нужно рассматривать в его семантическом развитии, в его системном движении, в его категориальных отношениях к тому, что оно означает и что оно, в конце концов, значит. Не забудем, что значит – только знак, а слово всего лишь имеет значение, тогда как понятие – требует определения. Исходя из общепринятых в теоретическом языкознании предпосылок толкования слова и его функций, покажем соотношение между действительностью и знаком, между знаком и словом, между словом и понятием.
Задавая себе вопрос: «Что такое слово?» – мы постоянно возвращаемся к проблеме, с которой начали семиологи первой половины нашего века, а именно: как происходит общение людей посредством словесного знака? Схематически все кажется простым и ясным [Бюлер 1993, с. 31 – 35]:
Рис.
ПРЕДМЕТЫ И СИТУАЦИИ
знаки
говорящий слушающий
Позиции говорящего и слушающего могут изменяться, но принцип их взаимного общения остается неизменным.
· Со стороны говорящего преобладает экспрессивно-личный момент высказывания (это симптом, примета, с которой мысль выдается на связь);
· со стороны слушающего это воспринимается как сигнал высказывания, за которым он прежде всего усматривает понятийное, т.е. «общечеловеческое» содержание речи (поскольку он должен понять речь);
· со стороны предметной ситуации, в которой происходит общение, в ее отношении к знакам, т.е. словам речи, мы встречаемся не с «материей» личного ощущения, но и не с абстракцией всеобщего понятия, а с чем-то промежуточным между ними – с образом того и другого, воплощаемым в слове.
Поскольку образное особенное как идея (подобие понятия) воплощено в конкретности личного симптома, мы получаем обычное замещение одной идеи через посредство другой, и притом воплощенной в знаке, – символ. Соотнесенность знака с реальностью символична, и таково первое следствие наших уточнений: слово – это знак знака, т.е. символ, поскольку словесный знак указывает на что-то, одновременно передавая значение чего-то другого. Мнение В.В. Виноградова справедливо: слово – символ.
В соответствии с классическим разделением семиотики на три части:
1) семантику как отношения знака к вещи,
2) прагматику как отношения между знаками и носителями языка,
3) синтаксис как формальные связи знаков между собою,
– в представленной схеме замечаем некоторое упущение. Схема психологична, а не лингвистична. В таком случае возникает новый вопрос, поставленный уже с точки зрения слова-знака, который для удобства анализа мы теперь извлекаем из ситуации диалога, рассматривая его отвлеченно от контекста. Соответственно изменяется и акцент вопроса, теперь мы обсуждаем – что (есть) такое слово? В его решении поможет обращение к семантическому треугольнику – обычному средству схематического объяснения компонентов смысла [Огден, Ричардс 1927; Фреге 1978]. Не конкретизируя пока все эти компоненты терминологически, представим соотношение знака, предмета и идеи предмета, из которого становится ясно, что само слово в его отношении к «вещи» раздваивается так же, как раздвоено и понятие в отношении к знаку и к предмету:
Рис. Δ: ИДЕЯ – ЗНАК – ПРЕДМЕТ
Термин «идея» употреблен здесь не строго логически, только как собирательное обозначение всякого про-явления семантической связи между вещью и словом, независимо от понимания идеи как явленной сущности, как формы, как первообраза, как понятия, символа или образа, как «метода закона осмысления» (у Канта), как явления памяти (представления) и т.п. (см.: [Лосев 1995, с. 198 – 206]). Идея – как всякое идеально мыслимое. Особого обсуждения требовал бы вопрос о соотношении идеи – понятия – категории в познавательном процессе. Кантовская последовательность иерархических связей: категории на чувственной основе (пространство и время) – понятия на основе рассудка – идеи на основе разума, – сегодня, кажется, не понимается столь упрощенно. Во всяком случае, еще П.А. Флоренский [1995, с. 4] говорил о категориях как о «коренных понятиях», т.е. ставил их выше понятий (говорил о чувственном, нечувственном и сверхчувственном), что нарушает логику самого Канта, который априорные формы созерцательности не возносил до уровня рассудка. Конкретное > отвлеченное > абстрактное соотносятся друг с другом как осязаемое – осознаваемое – непостигаемое. В дальнейшем мы увидим, что каждая из указанных «идей» имеет свои синонимы (соответственно: образ – понятие – символ).
Однако семантический треугольник не помогает окончательно решить поставленную задачу. Происходит подмена понятий, даже при том, что мы используем схематически наглядный – геометрический – способ экспликации сущностных характеристик словесного знака в «чувственно абстрактной форме» (Гегель). Мы не учитываем исторически обусловленного развития идеи семантического треугольника и его восприятия познающей мыслью; да и не всегда он назывался «семантическим треугольником».
Следует определить необходимые понятия и установить термины, т.е. допустимые границы дальнейших рассуждений. Terminus – ‘граница, рубеж’; тем самым мы уже начали наши уточнения.
«И сам предмет, и отношение к нему со стороны понятия называют денотатом; в то же время и предмет одновременно именуют как денотатом, так и референтом»
это обычная практика смешения понятий, особенно в учебной литературе.
В латинском языке соответствующие термины неопределенны по смыслу, но отличаются друг от друга по значению, чем мы и воспользуемся. De-notatus, de-notatio ‘обозначение (чего-то)’ – de-signatio ‘определение (чего-то)’ (от signum ‘знак’) – новый по происхождению термин референт соотносится с лат. re-fero ‘связь, отношение: называть, возвращая и воспроизводя (вещь)’. Таким образом, десигнат, денотат, референт оказываются (не сводимыми к общему объекту) отношениями, существующими между различными сторонами семантического треугольника, а именно:
· денотат D есть отношение понятия к предмету, обозначение предметного значения, или объема понятия – его экстенсионал;
· десигнат S есть отношение знака к понятию, определение значения слова, или содержания понятия – его интенсионал;
· референт R – отношение знака к предмету, т.е. та связь, которая оформляет отражательные способности знака, называет, постоянно возвращая мысль к воспроизведению самой вещи в сознании и в речи.
Допускаемая иногда неточность выражения состоит в том, что реальную вещь (предмет) R не отличают от мысли об этом предмете D, т.е. смешивают в рассуждении онтологические и гносеологические сущности, как данные вовне и как описанные в опыте. Абсолютное (R) и относительное (D как отношение идеи к R) в аналитическом построении мыслимой сущности необходимо все же различать, поскольку иначе в зазор между ними может быть вписана вся гамма сконструированных «сущностей».
Нелингвистические дефиниции данных понятий запутывают дело больше всего. В качестве примера укажем: [Панкратьев 1993]. Для автора «Системы гносеологии» знак, значение, денотат и десигнат все находятся в самом субъекте (с. 134), причем денотат – это духовные образы восприятия, представления или воображения, вообще всякая психическая деятельность в виде результатов ретроспекции; значение представлено как результат духовной деятельности мозговых структур («значение слова – это все то, что субъект знает о денотате этого слова», т.е. весь опыт субъекта, с. 126); главная единица значений – понятие, причем «костяк механизма значений находится во вторичной зоне левого полушария: это нечто неязыковое, которое и объединяет все языки», так что «значения слов скрыты для нас на физиологическом уровне» (с. 130; ср. с этим аналогичные утверждения американского лингвиста: [Пинкер 1995]). В сущности, автор говорит только об объеме понятий, поскольку его десигнат есть смысл слов, который находится «на семиотическом выходе нашего мышления» (с. 133); и денотат, и десигнат, и значение сами, в свою очередь, являются знаками (с. 134), потому что «знак – какое-либо (любое) явление, которое суть представитель какого-либо (любого) элемента объекта» (с. 124). Ориентированность на субъекта исключает точку зрения, согласно которой знак объективирован и потому содержательно полон сам по себе.
Понимая денотат, десигнат и референт как отношения и подчеркивая всю относительность их в общей схеме треугольника (каждый из них исчезает при отсутствии двух других), мы сейчас же видоизменяем и саму схему треугольника, возвращая ее к исконной (онтологической) простоте явления:
Рис. Δ: [дом] идея *дом*
S: [дом] – идея
D: идея – *дом*
R: [дом] – *дом*
Знаку [дом] и конкретной вещи *дом* во всей сложности ее реальных признаков соответствует не понятие, а именно идея вещи, соотнесенная и с вещью, и со знаком указания на вещь. Предмет, понятие и слово оказываются единицами совсем другого уровня, это отвлеченные по некоторым признакам все те же вещь, идея и знак, но описанные в другой системе координат. Предмет конструируется на линии отношений RD, понятие – на линии отношений SD, а слово – на линии отношений RS. Слово есть знак с его определением в отношении к идее и одновременно к вещи; предмет есть вещь с ее обозначением в отношении к знаку и к идее; сама же идея оборачивается понятием как идеалом значения в отношении к знаку и идеей вещи в отношении к вещи. Если сначала под идеей в соответствии с философской традицией мы понимали синкретично все содержательные формы словесного знака в их общем соответствии конкретной вещи (а содержательности конкретной вещи соответствует только синкретизм всех признаков вещи в идее), теперь мы уточняем само представление об идее-понятии. В зависимости от соотношения актуализованных в конкретном дискурсе содержательных форм на феноменальном уровне возможно варьирование:
· если денотат больше десигната – возникает представление образа;
· если денотат соответствует десигнату в равенстве – возможно схватывание понятием;
· если же денотат меньше десигната – происходит сопряжение в символе.
Условно говоря, вершины треугольника представляют объекты изучения конкретных наук:
· идея в своих модификациях (представление, понятие, образ и пр.) – объект психологии, логики, истории и пр.;
· вещь в различных своих проявлениях – объект естественных наук;
· словесный знак остается предметом изучения лингвистики и смежных наук (их взаимные притязания на один и тот же объект изучения обусловлены объективно существующими связями между вещью, идеей и знаком).
Но отношения между объектами, представленные сторонами треугольника, суть объект изучения философии, в частности, философии языка (если речь заходит об отношениях RS). В целом можно сказать, что знак указывает вещь и тем самым фиксирует уже известное знание о вещах; идея отражает общие свойства вещи и тем самым воплощает со-знание данного социума; наличный опыт (знание) и способность к его обогащению (co-знание) обусловливают постоянное приращение знания в процессе по-знания, что и осуществляется путем по-ятия все новых и новых признаков вещного мира в идее и фиксации их в словесном знаке.
Несовпадение формы и значения в словесном знаке, его принципиальная асимметричность [Карцевский 1965] допускают развитие и постоянное преобразование слова в отношении либо идеи, либо знака. Пределы варьирования на различных сторонах отношения неоднократно описывались (см.: [Степанов 1975, с. 14 – 20]).
· Пределом варьирования знака в его отношении к вещи (референтная связь) является синонимия в ее противоположности к омонимии;
· пределом варьирования знака в его отношении к идее (десигнатная связь) является термин в его противоположности к полисемии (стремление к однозначности словесного знака устремляет знак к понятию);
· пределом же варьирования предметного значения денотата является метафора в широком смысле (перенесение прежнего предметного значения на другой предмет), противопоставленная прямым значениям словесного знака.
Рассуждая о слове в п. 22, мы увидели, что в отношении к говорящему словесный знак предстает как образ, а в отношении к слушающему он же оборачивается понятием (или наоборот). Неслучайно и самый семантический треугольник называли «номиналистской моделью знака» [Петренко 1988, с. 15], которая понятна, только если идти от «вещи» (именно исходя «от вещи» исторически последовательно и осознавались компоненты семантического треугольника; см. вторую часть книги). Возникает необходимость в разграничении содержательных форм словесного знака: образа, понятия и символа, лишь совместно создающих смысловое единство и формальную цельность слова.
Образ связан с апперцепциями сознания и представляет собою психологическую основу знака;
понятие отражает логические функции сознания;
символ – общекультурный компонент словесного знака, определяющий ментальное поле сознания.
Триединство компонентов не должно удивлять нас и в этом случае. Мы уже убедились, и впоследствии получим неоднократные тому подтверждения, что в трехмерном пространстве нашего существования диалектика постижения сущностных признаков бытия всегда будет выражена троичными исчислениями, данными в удвоении самих объектов.
Задача еще более сужается; можно сосредоточить внимание на анализе самого знака. Вопрос стоит тот же, но в ином уточнении: что (есть) такое слово?
В каждом слове может присутствовать или отсутствовать указание на предмет (референт); одновременно в слове может быть или не быть предметное значение, призванное восполнять референтные отношения в знаке. В противопоставлении денотата референту нет ни мистической условности, ни плеоназма. Их можно понять как разные проявления одного, ведь
«нужно также различать между воплощением и овеществлением, ибо плоть и вещественность не одно и то же, плоть может быть просветлена, вещь же подлежит преодолению»
Оставляя в стороне вещность референта, займемся «просветлением плоти», денотатом в его отношении к референту. По наличию / отсутствию референта R или денотата D типологически оказываются возможными четыре позиции распределения (о развитии семантического треугольника в концептуальный квадрат см.: [Колесов, 1996]).
Образ не имеет обязательной связи с референтом, но предметные значения для него обязательны; образы русалки или кикиморы вполне возможны, они строятся на реальных предметных значениях, извлеченных из мира действительности, хотя соответствующие референты трудно найти, во всяком случае ко всеобщему согласию.
Понятие обязательно соотносится с референтом, поскольку именно его необходимо «понять», а предметное значение есть основной признак всякого понятия, будь это понятие конкретное («женщина») или отвлеченное («женственность»).
Символ непременно связан с референтом, который он обозначает или который за ним скрывается. Но денотат в нем присутствует весьма условно, поскольку функция символа заключается именно в том, что символ оперирует не своим предметным значением, указывая им на иную сущность. Символическое обозначение женщины «богиня» – по определенным ей присущим свойствам, которые в глазах поэта предстают как божественные, – есть не ее собственное предметное значение, а значение заемное. В этом именно и заключается смысл символа, так что размещение символа в квадрате –D+R вполне понятно.
Неясно размещение компонента в четвертом квадрате схемы, потому что трудно себе представить отсутствующий референт при отсутствующем денотате как реально действующий компонент словесного знака. Однако все возможно… и мы не станем утверждать, что отсутствие есть доказательство несуществования. Такое утверждение логически безупречно, но можно ли логически доказать то, что выше логики?
После этого можно вернуться к излюбленному современными семиологами диалогу между говорящим и слушающим. Постепенным углублением в суть проблемы мы последовательно сужали предмет изучения от коммуникации к знаку, а от знака – к компонентам этого знака (в данном случае – слова). Теперь становится ясным, что вовсе не указание-дейксис (по термину Карла Бюлера) является самым важным полем речевого действия, но – символ. Что вовсе не коммуникативный аспект лежит в основе языкового знака, не эта его функция является основополагающей (кардинальное заблуждение современного языкознания, ориентированного на πραξις). Что вовсе не форма словесного или – шире – языкового знака определяет его движение в (социальном) пространстве и развитие во времени. Что же именно является перводвижением и первосмыслом? На этот вопрос мы еще не ответили, потому что пока имели дело с «вещной», материальной, стороной словесного знака, напрямую связанного с референтом или с предметным же значением слова. Естественно, что так мы имеем дело лишь с тем, что носит название «предметность», а в иерархии грамматических форм воплощается в имени существительном. За скобками остаются те сущностные признаки, которые можно было бы связать с обозначением смысловых реальностей: смысл нужно раскрыть – он эзотеричен, – и делается это с помощью вычленяемых сознанием признаков (предмета, явления и т.п.). Грамматической формой воплощения отвлеченного признака в русском языке является имя прилагательное, имеющее свои самостоятельные категории и парадигмы. Для удобства дальнейшего изложения определим термин десигнат (S) как синоним термину «значение»: это базовый, конвенционально устанавливаемый на основе свободного выбора признак, выражающий для всех общее отношение понятия к знаку (слову).
Взаимные отношения референта, реального носителя таких признаков, и десигната предстанут следующим образом:
Учитывая известные науке типы качественных определений, или эпитетов, определим границы их использования в соответствии с распределением S и R:
3) типичный (извлекаемый) признак проявляется в постоянном эпитете и служит для экспликации сущностного признака предмета (белый свет);
2) реальный (отражаемый) признак проявляется в номинативном использовании прилагательного (белый снег, Новый свет – Америка);
1) идеальный (приписываемый) признак проявляется чаще всего в метафоре, создавая новый образ (белое братство, вечный свет).
Парадоксальна позиция 0/4: как и в случае с выражением предметности, здесь не ясно качество того признака, который, не имея реального своего носителя, и сам по себе явно не выражен. Продолжая метафорические примеры позиции 3, можно было бы сказать, что за неопределенностью отсутствующих констант скрывается любой оксюморон: в этом квадрате, как в белом цвете цветового спектра, ничего нет – типичное «белое безмолвие».
Обычным примером такого рода признаков может служить парафраз. У Кирилла Туровского в XII в. аллегорический рассказ о христианизации язычников описывает принятие христианства как процесс глубокой весенней вспашки; каждое имя существительное оригинального греческого текста, взятого за основу аллегории, распространяется эпитетом, который, объясняя смысл аллегории, никак не связан с реальным референтом. Представлен как бы параллельный ряд обозначений, ср.:
«Нынѣ ратаи слова словесная уньца къ духовному ярму проводяще и крестьное рало въ мысльнехъ браздахъ погружающе…»
– выделенные слова вставлены Кириллом в переводной текст из Иоанна Златоуста; именно они показывают, что речь идет о крещении язычников, а не о весенних работах на пашне (см.: [Колесов 1981, с. 37 и сл.]).
· Словесные уньци – новопосвященные христиане,
· духовное ярмо – христианская вера,
· крестное рало – крещение,
· мысльные бразды – умственное напряжение.
Другие типичные признаки раскрывают символический образ в качестве признаков идеальных, указывающих совершенно иные референты.
Направленность творческого внимания на различные признаки содержания – в их отвлеченности от объема, т.е. от понятия – вряд ли случайна. По-видимому, она и осуществлялась на подсознательном уровне и только поэтому логически, как схема, могла быть выявлена уже давно и практически осознавалась, ср. логическую последовательность (в границах ratio), описанную Аристотелем, разработанную неоплатоником Порфирием и фиксированную Боэцием:
· собственный признак – по отношению к роду (характеристика понятия),
· отличительный признак – по отношению к другому виду (характеристика символа),
· привходящий признак – по отношению к самому себе (к собственному виду) – а это образ [Боэций 1990, с. 12, 42 – 43].
Напрашивается мысль о корреляции с различными типами интуиции, с помощью которых актуализируется ориентация на тот или иной из означенных признаков. Типичный признак явно определяется с помощью чувственной, а идеальный признак – под воздействием мистической интуиции, как назвал, описывая их, Н.О. Лосский [1995]. Первое характерно для раннего Средневековья, второе развивалось с XV в. (см. пп. 139, 187, 192 – 194), и только третий тип интуиции, интуиция интеллектуальная, связанная с действием понятия, не характерна в употреблении вплоть до Нового времени, когда особую цену получил реальный признак, через построение точного термина эксплицирующий понятие.
Взаимообратимость имен – существительного с его обозначением предметности в предметном значении референта и прилагательного с его обозначением признака в определении референта – диктуется разнонаправленностью их развития с точки зрения смысла: образ эксплицирует некую идею, затем выявляется более определенная связь с референтом в виде понятия, которое, в свою очередь утрачивая актуальность, откладывается в культурном контексте как символ. У десигната движение противоположно: сначала типичный признак предмета истолковывает символ, затем возникает понятийный признак, реально отражающий сущностные характеристики объекта, и только потом на этой основе возникает возможность создания индивидуально авторских эпитетов метафорического характера (теперь признак в своей индивидуальной отвлеченности настолько отчужден от предмета, что может существовать независимо от него; становятся возможными любые комбинации предметов и их признаков).
Столь же интуитивно философы осознавали последовательность различных моментов движения смысла в границах слова.
«Форма есть деспотизм внутренней идеи, не дающей материи разбегаться»,
– никто лучше Константина Леонтьева не выразил аристотелевскую мысль о моменте «выброса» концепта в образ.
«Нам важно значение, смысл, а чтобы его извлечь, нужно „перевести“ образы в понятия»,
– это Г. Шпет; с другой стороны,
«понятия без наглядных представлений пусты, а представления без понятий – слепы»
– эти слова Канта часто и сочувственно русские мыслители цитируют.
«Где недостает точного понятия, там выступает на сцену поэтический образ»,
– замечал Александр Потебня, но там,
«где кончается компетенция понятия, – добавляет Николай Бердяев, – там вступает в свои права символ»,
поскольку именно в символе
«смысл перестает быть сдавленным понятием»
– красивая метафора философа поразительно точно описывает суть дела.
«Потребность восстановлять забываемое собственное значение слов была одною из причин образования символов»,
– давно заметил Потебня, но и новое восприятие символа как «идейной образности» у Алексея Лосева столь же точно отражает суть дела, особенно когда он говорит, что
«энергийное излучение символа… служит постижению сущности»,
т.е. смысла того самого «четвертого квадрата», который пока остается неопределенным «белым безмолвием» (со стороны S) или «черной дырой» (со стороны D).
Метафорическая афористичность философа оказывается более информативной и содержательной, чем сухие термины конкретной науки.
Чтобы истолковать слово с высокой степенью надежности, необходимо выйти за пределы самого слова, найти особую форму толкования, имеющую признаки рода в отношении к слову. Такой формой, несомненно, является предложение. Содержательный смысл слова, потенциально предикативного, можно раскрыть в суждении.
Триада как универсальная модель исчисления сущностей лучше всего показана именно на суждении (см.: [Бюлер 1993, с. 348 – 350]). Центральное слово предложения, содержащее основные признаки предикативности, есть глагол. О глаголе и следует говорить как о грамматической форме, извлекающей признаки различения S в реальной структуре бытия R.
Таковы предварительные определения динамики смысла в семантической структуре словесного знака. Приступим к подробному изложению концепции.