Мысль направлена словом…
Распространенным ныне является утверждение, что слово есть знак. Когда-то на задорное: «Сознайтесь, слово-то знак!» – сказанное молодым коллегой, В.В. Виноградов вполне серьезно ответил: «Нет, слово – это символ» [Рождественский 1995, с. 54]. Понимание слова как символа, т.е. собственно «знамени», сменилось в середине нашего века представлением о слове как знаке.
Известно суждение Гадамера, согласно которому отождествление слова естественного языка со знаком есть проявление позитивизма. Это верно, и потому чисто метонимическим движением мысли символизм в теории познания смог смениться семиотикой, что в конце концов привело к переосмыслению сущностных характеристик такого неоднозначного явления, как «слово». И «символ», и «знак» – понятия одинаково родовые, и потому в столь общем виде ни одно из утверждений не решает вопроса, поскольку известно, что знак как структура может быть разным: иконический, индекс и символ в узком смысле [Пирс 1955, с. 102]. Существует множество типов знака, естественных и культурных (конвенциональных), но языковой знак, по общему суждению, совершенно особый знак, со свойствами как природного явления (звукоряд – материя знака), так и конвенционального объекта (значение знака), ср.: [Келлер 1989, с. 32 – 36].
Наиболее сложное из этих понятий есть понятие о символе. Предварительно можно сказать, что символ – это знак, одновременно имеющий и собственное значение, и переносное, и в единстве этих значений указывающий на нечто третье, что создает значение общее.
Иконический знак представляет объект во всей его схожести с идеей «иконы», замещая этот объект по сумме его значений. Индекс есть знак, указывающий на свой объект не сходством, как иконический знак, и не подобием, как символ, а согласно намеченным сущностным признакам, которые конвенционально определяются в процессе коммуникации. Скажем, светофор может указывать программу действия либо цветом (красный – желтый – зеленый), либо последовательностью сигналов (для дальтоника, не различающего зеленый и красный), наконец, человек может руководствоваться установкой на какой-то промежуточный сигнал (например, некая старушка идет только на желтый свет светофора – на том основании, что в этот момент «все кругом стоят»).
По-видимому, невозможно обнаружить каждый тип знака в его чистом виде. Так, вполне условно можно считать, что буквенный ряд есть индекс символического ряда звуков (т.е. собственно знака) и, следовательно, признать, что письменная форма речи вторична по отношению к устной (что исторически верно). А это приводит к смешению по крайней мере двух типов знаков, передающих в данном случае одну и ту же информацию.
Можно установить известные ограничения в характере указанных типов знака. Индекс оказывается самым упрощенным по функциональным свойствам знаком, поскольку он может действовать только как средство коммуникации. Иконический знак по своим возможностям шире, он может передавать дополнительные оттенки информации, выходящие за пределы упрощенно логического сообщения. Символ содержит и такие компоненты смысла, которые помогают раскрыть потенциальные его значения. Другими словами, символ способен к развертыванию знака, тогда как другие две ипостаси знака этим свойством не обладают.
Интерпретируя типы знаков в отношении к известным нам воплощениям смысла, можно сказать, что иконический знак представляет образ (икона – это образ), индекс своей условной однозначностью соответствует понятию, тогда как символ всегда остается символом. Чисто метонимически широкий и узкий смыслы термина совмещены в понимании символа – в соответствии с его природой.
Слово, язык, любое высказывание как структура или система условных знаков является символом [Пирс 1955, с. 112], однако только на первый взгляд это верно. На самом деле положение словесного знака много сложнее. В зависимости от семантической наполненности, ситуации употребления, происхождения и т.п. слово может выступать и как знак иконический (например, в отношении к этимону – «внутренней форме» слова), может выступать как индекс (например, междометие). Следовательно, в историческом развертывании словесного знака возможны преобразования также и в уровнях знаковости, т.е. допустимы взаимные превращения форм в интересах семантики.
Мы уже видели, что одновременно изменяются и точки зрения на слово. Содержательная структура слова включает в себя и знак в узком смысле термина. Поэтому существует множество решений проблемы: знак понимается как функция слова, звуковая «оболочка» – как форма слова, и т.д. Исчерпывающий анализ см: [Комлев 1969, с. 64 и сл.]. То, что знак и значение «не покрывают друг друга» (у знака несколько функций, и он способен изменяться), хорошо известно со времен С. Карцевского.
Знак имеет значение, но слово понимают как знак, поскольку и слово также «имеет значение». Однако разнообразие знаков в сумме дает и различия в типах значений. Можно сказать, что каждое слово лексикона обладает значением. Тем не менее и это утверждение оказалось бы поспешным. Термин «слово» не определен в его конститутивных признаках. Практика показывает, что он вообще неопределим в каких-либо положительных признаках.
«Слово – основная структурно-семантическая единица языка, служащая для именования предметов и их свойств, явлений, отношений действительности, обладающая совокупностью семантических, фонетических и грамматических признаков, специфичных для каждого языка»
– таково определение Лингвистического Энциклопедического словаря 1990 г. (с. 464).
Типичность определения, данного в словаре, весьма показательна. Здесь смешаны все уровни описания, какие можно было смешать. Признак знака – его фонетические манифестации – перечислены в одном ряду с семантическими его компонентами (грамматические и лексические значения), само слово перенесено в разряд единиц языка, а семантика слова напрямую связана с объектами действительности. И далее в тексте о слове говорится на том же эмпирическом уровне, но при этом слово признается единицей языка, а не речи.
Хорошо известно из обычного словоупотребления, что «словом» может быть и лексема, и речь, и высказывание, даже жанр, и многое другое. Все это по отдельности и совместно – «слово». По меткому определению Μ.Μ. Бахтина, слово – аббревиатура высказывания, и, как таковая, слово потенциально предикативно; не случайно исконный славянский термин для обозначения слова – глагол. Семантическое расширение термина глагол гиперонима слово сузило содержание понятия, а из этого ясно, что несчастье современного термина слово – в его генетике. Созданное для обозначения знака, доступного слуху в устной речи (слово – слава – слыть – слух и т.д.), оно используется для обозначения слишком многих как языковых, так и речевых объектов.
Важно различать оба родовых термина (гиперонима): слово языка и знак семиотики. Знак имеет значение, а слово? Обыденное сознание без затруднений отметит, что и слово, будучи знаком, имеет, конечно, значение. По-видимому, такое утверждение ошибочно в том же смысле, как и представление обыденного сознания, что «солнце всходит и заходит».
Слово может иметь значение, составляя часть знака, но слово – знак со значением, так что представление о значении в слове выступает в единстве с понятием знака, т.е. с материальным его воплощением в звучании. Формулировки типа:
«Слово как знак представляет собой двустороннее явление – единство звучания и значения»
– формально двусмысленны. Двуобращенность слова предстает здесь как чисто механическое сопряжение звучания и значения, тогда как звучание – это знак, несущий некоторое значение. Неясно также, что понимать под словом в утверждении, что
«слово представляет собой единство вариантов»
– лексических, грамматических, стилистических? Слово как «полный знак», в отличие от морфемы (Карцевский), тоже метафора.
Многозначен знак, а не слово; говоря о многозначности слова, мы смешиваем слово и знак, часть и целое. Для подтверждения этого обычно используют хорошо известные соотношения лексем, например, омонимов типа коса – коса – коса, каждый из которых имеет собственные синонимы или близкозначные определения, ср.: коса ‘заплетенные волосы’; коса ‘длинная отмель, узкая полоса’; коса ‘нож; серп…’ С этой точки зрения каждое отдельное употребление слова дает уже совсем другое, новое слово, поскольку в изменившемся контексте оно может выступить в ином значении; ср. признание этого факта в трудах А.А. Потебни, Л.В. Щербы, В.Μ. Маркова, а также философские размышления на этот счет А.Ф. Лосева; ср.:
«малейшее изменение в значении слова делает его другим словом»
Добавим: но оставляет его тем же самым знаком.
Все это усложняет семантическую структуру словесного знака. Индекс-буква фиксирует символ-звук и предстает как иконический знак слова. Формальная усложненность знака, развивающаяся с течением времени, все больше отчуждает от слова как знака его значения, или, говоря иначе, перегружает слово значениями разного уровня и качества. Более того, лингвист и философ по-разному смотрят на слово, полагая, что значение слова есть выраженное им понятие, т.е. в предельном отношении нечто идеальное: представление, образ и т.п. (лингвист), или что значение имени есть предмет обозначения (философ). Это расхождение в отношении к знаку хорошо известно и неоднократно обсуждалось (см. сводку мнений в книге: [Чертов 1993], здесь же поставлен вопрос о необходимости синтеза представлений о знаке как носителе информации). Кажется верным, что словесный знак одинаково важен и как указание на объект, и как символ, способствующий накоплению нового знания; и символическая, и дейктическая его функции равноценны, профессиональный интерес лингвиста или логика не должен лишать возможности синтетического представления о слове-знаке.
Предварительно определяя значение как содержание сознания, материализованное в знаке, можно сказать, что знак с его значением и есть – слово.
Слово оказывается универсальной формой естественного языка, содержащей в себе множественную иерархию функций. Одновременно любое слово может быть использовано в различных сферах действия, если имеется возможность переключения его каждый раз в новую сферу. Аналитически, пока без иллюстраций, иерархию функциональных страт у слова можно показать на экспликации соответствующих греческих терминов, имеющих хождение в различных научных традициях и определяющих разные объекты.
· Философский уровень осмысления слова есть logos,
· идеологический уровень есть idea,
· грамматический уровень семантики есть kategoria,
· лексикологический уровень представления есть pragma,
· лексикографический уровень его же есть lexis,
· прагматически обыденное употребление слова есть praxis.
Каждая последующая страта – снизу вверх – есть род по отношению к виду, и понять «основные» уровни можно только определением через «главные». Ниже приводим несколько известных определений, показывающих, что praxis описывается через lexis (Ю.Д. Апресян), lexis – через pragma (Н.З. Котелова), pragma – через kategoria и idea (В.Н. Волошинов). Какие бы упреки ни выдвигали той или иной интерпретации «слова», замечания не будут приняты конфликтующими сторонами: их частные действия определяются иерархией содержательных семантических сфер и логикой научного описания. Сегодня уже понятен идеологический уровень словесного знака, который определяет видовые по отношению к нему уровни; однако без определения «философского рода» мы не сможем истолковать и так называемую идеографическую лексику.
Сложность задачи в том, что над уровнем logos’а нет рода; следовательно, и решение должно быть в принципе иным, выходящим за пределы логических операций с понятием. По-видимому, это возможно. Совершенно справедливо говорит психолог (А.Р. Лурия), что «потенциальная сеть многомерных связей» есть свойство языка (не речи!). Если учитывать подобную сферную иерархию слова-знака, станет ясно, что в ее границах мысль совершается, а не воплощается – поскольку мыслить и значит переходить с одного уровня смысла на другой, более высокий (вид – род). Необходимо найти способ описания того, как именно мысль воплощается, поскольку
«абсолютное не дано в понятиях»
вообще –
«понятие есть слово, рассматриваемое в его логической функции»
только и всего. Понятие не исчерпывает смысла знака, потому что и знак сам по себе не имеет смысла.
В разное время различными исследователями значение понималось либо равным объекту, либо совпадающим с представлением / понятием об объекте; а также как отношение между знаком и предметом, знаком и представлением, знаком и понятием, знаком и деятельностью («значение слова есть его функция»: Л. Витгенштейн; на этой точке зрения основана, очень влиятельная, современная зарубежная философия языка, см.: [Келлер 1989, с. 85 – 92] и полное отвержение «платонистской теории значения»), как отношение между разными знаками, как инвариант информации, как отображение действительности и т.п. В подобных определениях обозначена одна общая для них черта: они пытаются установить однозначно единственный признак «значения», не учитывая всей сложности самого понятия «значение».
Попытка свести значение к одной какой-то его ипостаси омертвляет смысл «значения» – поскольку вообще понятие, ухватывая (на взгляд исследователя) самый существенный признак, отчуждает его от явления. Значение как
1) совокупность содержательных признаков,
2) как отношение к предмету, понятию или к другому значению,
3) как функция в языковом употреблении
– совместно есть диалектическое единство всех означенных признаков слова.
Содержательная система семантических признаков каждого данного значения устанавливается отношением к предметному миру в результате человеческой деятельности, равно как и функции знака определяются адекватным отношением признаков к реальному миру. Это все то же соотношение системы – нормы – «стиля» (как функции), которое и создает динамическую структуру словесного знака.
Для отечественной традиции оказывается важным разграничение значения – у знака, и лексического значения – у слова. Здесь также возможна логическая ошибка подмены понятий: происходит удвоение сущностей путем подмены родового (знака) видовым (слово). Сравним несколько наудачу выбранных определений, которые типичны для философа, лексиколога и лексикографа.
«Значение является выражением отношения знака к единичной действительности, им замещаемой, представляемой, изображаемой. Значение есть функция знака, поэтому и невозможно представить себе значение (являющееся чистым отношением, функцией) существующим вне знака как какую-то особую, самостоятельную вещь. Это так же нелепо, как считать значением слова „лошадь“ вот эту данную живую лошадь. Знак есть единичная материальная вещь, но значение не есть вещь и не может быть обособлено от знака как самостоятельная и помимо знака существующая реальность: переживание существует только через знак»
Общий смысл такого определения разделяли многие сотрудники петроградского Института живого слова в начале 1920-х годов, и филологи, и философы. Вполне вероятно, это формулировка их общего мнения о знаке и слове, как оно сложилось в петербургской ученой среде. Значение есть «отношение к…», т.е. функция материального знака (явление), позволяющая каждый раз по-новому воссоздавать скрытые за этим знаком сущности либо путем отсылки («замещаемой»), либо построением образа («изображаемой») на основе конкретного «переживания» («представляемой»). Материальное и идеальное, знак и значение, неотделимы друг от друга, но пределы свободы самого значения определяются его отношением к действительности и одновременно к той сущности, которая этой действительностью эксплицируется в конкретном акте деятельности.
Лингвист говорит конкретно о лексическом значении:
«Под лексическим значением слова понимается семантика знака (наивное понятие) и та часть его прагматики, которая включается в модальную рамку толкования. Лексическое значение слова обнаруживается в его толковании, которое представляет собой перевод слова на особый семантический язык» (это язык «семантических графов»)
Согласно этому представлению лексическое значение не существует объективно как компонент смысла, но может быть выявлено только посредством толкования (толкований возможно сколь угодно много, в том числе и субъективных). Семантика знака и лексическое значение есть одно и то же, но по-разному выраженное: логический круг в определении. Критики уже отметили пустоту и ущербность подобных логических упражнений со словом, хотя бы с точки зрения «наивного понятия»:
«Значение слова – системная и социально осознанная отнесенность слова к определенному понятию, вместе с ним выполняющая функцию обобщенно-абстрагированного обозначения реалий; эксплицируется значение набором дифференциальных признаков, в которых отображаются свойства обозначаемых реалий… основной способ раскрытия значения слов – речеописательное толкование, которое должно охватить все дифференциальные признаки значения…»
Толкование значения – способ раскрытия его смысла; это герменевтический подход к слову. Здесь нет знака равенства между словом и понятием, или значением слова и понятием, но есть соотнесенность слова с определенным понятием (дейктическая его функция), за которым могут скрываться самые разные формы воплощения символа.
Укажем некоторые лингвистические показатели значения слова, известные по различным описаниям материала.
Экспликация лексического значения и «толкование» смысла знака возможны:
1) на основе «внутренней формы слова», т.е. исходя из первичного значения слова как оно сохранилось в этимоне; этот показатель помогает выявить и описать историческое развитие семантической доминанты слова, например, в соотношении *dvor- / *dvьr(ь) или *dom- / *dem(os);
2) на основе семантических признаков калькированных слов, которые с самого начала могут отражать только переносное значение слова в языке-источнике (ср. терминологические значения в словах супруги, глава и пр.) или дают толчок для семантического развития слова в заимствующем языке (термины христианской этики типа милосердие, благодать, совесть); в составе устойчивых речевых формул такие слова выступают как символы;
3) на основе исходной семантики производных слов, которые, как правило, сохраняют то значение, которое фиксировалось в производящем слове как основное в момент образования производных (ср. производные от слова дом: домовой от значения ‘кров’, домовый и домовитый от значения ‘хозяйство’, домашний и домовьный от значения ‘здание’ или ‘хозяйство’ и т.п.); вообще производные образуются обычно от слов родового значения (гиперонимов), например, от слова дом, но не от гипонимов видового значения типа изба, хоромы, чертоги, хижина, кущи и т.п. (то же относится и к развитию переносных значений старого слова);
4) на основе сочетаемости слов в определенных контекстах, учета образной семантической валентности слова, т.е. на основе синтагматических системных отношений, ср. распределение значений слова дом в зависимости от сочетания с другими словами в древнерусских текстах: значение ‘здание’ слово дом получает в сочетании с прилагательным или глаголом (домъ великий, въ кый домъ внидеть), а также в форме множественного числа домы; значение ‘(родной) кров’ это слово получает в сочетании с притяжательным или указательным местоимением (въ домъ свои, в дому его, также отчий домъ), а значение ‘семья, домочадцы’ – в сочетании с местоимением вьсь (весь домъ свои) [Колесов 1985];
5) на основе системного соотношения семантики слов внутри лексико-семантической группы лексики (позволяет установить значимость каждого данного слова в парадигматическом ряду соответствий); в качестве примера см. распределение терминов группы «дом» – «двор» в средневековых русских текстах [Колесов 1991]: они имели общее родовое значение ‘жилое помещение’, обогащенное метонимическим переносом ‘обитатели его’, но расходились в стилистическом отношении (слово дворъ использовалось в оригинальных древнерусских, а слово домъ в переводных и церковных текстах, а также по функции, потому что развивались несовпадающие переносные значения при сужении основного значения до ‘забор, ограда’ у слова дворъ (осознавалась связь «словесного образа» dvor / dverь) и расширении основного значения у слова домъ (‘род’ > ‘племя’ > ‘семья’ и пр.);
6) на основе разнообразных стилистически ограниченных и экспрессивно выразительных коннотаций, которые своим наличием ограничивают пределы действия инвариантного значения слова (хорошо прослеживается на лексике вторичного происхождения, прежде всего на диминутивах и на различных пейоративах);
7) на основе системных соотношений между омонимами (общая форма при различии значений) и синонимами (общее или близкое значение при различии формы), в привативных оппозициях, позволяющих попарно выявлять самые общие семантические признаки (сюда относится проблема семантической нейтрализации в определенных позициях); так, в использованном здесь примере все описанные семантические, стилистические и функциональные пересечения слов-символов в текстах разного происхождения приводят к преобразованию семантически неопределенного (синкретичного), родового по смыслу слова домъ с выделением в нем основного, главного и переносных значений, в разное время представленных различным следованием сем (‘жилище’ – ‘здание’ – ‘семейное имущество’ – ‘хозяйство’ – ‘собственность’ и т.п.); в свободном употреблении вне устойчивых формул текста слово встречалось только со значением ‘хозяйство-собственность’, что и определяло его основное значение с XIII до XVII в. (в древнерусском языке основным значением было ‘родной кров, жилье вообще’);
8) на основе категориальной укрупненности первоначально лексических значений в связи с их выходом на грамматический уровень абстрактности, т.е. снятия родового значения категории с конкретных лексических значений (ср. развитие категории глагольного вида из различных форм выражения способа действия, или развитие категории одушевленности из первоначально лексических ограничений, связанных с выражением лица); и т.п.
Таковы некоторые способы установления значения словесного знака в тех случаях, когда материал позволяет оперировать словом на уровне значения.
Сужая рассмотрение вопроса до лексического только значения, т.е. сосредоточивая внимание лишь на словесном знаке, мы можем говорить об отношении лексического значения слова одновременно и к самому знаку, и к его смыслу, а также к субъекту речи (размещению слова в пространстве) и к изменению знака во времени.
Лексическое значение в отношении к знаку отражает действительность во всей полноте ее проявлений, как со стороны объема, так и с точки зрения содержания, т.е. дифференциальных признаков явления. С этой точки зрения выделяют значения – общее, главное и основное.
Общее значение словесного знака предполагает наличие сем, которые являются общими для всех проявлений словесного знака, всегда остающихся в любом словоупотреблении или сопутствующих изменений в семантической перспективе высказывания. Главное значение есть то же общее, но всегда не зависимое от контекста значение слова. Основное значение определяет все переносные значения слова, являясь своего рода семантической доминантой словесного знака. Например, семантическая структура слова дом располагает четырьмя значениями, известными достаточно давно и постоянно изменяющимися в иерархии сем: ‘кров’, ‘здание’, ‘населяющие его (чада и домочадцы)’, ‘общее хозяйство’.
В иерархии общим значением является «самое общее» из них – первое, если учесть исходное распределение переносных (метонимических) значений, то основным окажется второе значение (‘здание’, а точнее, ‘искусственно созданное человеком жилье’ – в отличие от пещеры, дупла дерева, случайной ямы и пр.). Что же касается значения главного, то оно определяется конкретно исторически. Для современного русского языка таковым будет значение второе, но в средневековых текстах мы находим указания, что не определяемым контекстом значением слова дом было либо третье, либо последнее, а скорее всего они оба в синкретизме смысла, ср. Дом святой Софии, царский дом, даже Домострой – сложное слово, предполагающее указание на совокупное наполнение средневекового «дома» чадами, домочадцами, хозяйством и пр. (ср. трехчастную композицию этого средневекового памятника письменности, последовательно описывающего отношение к Богу, к обитателям дома и к связанному с существованием дома хозяйству).
Конечно, реально в сознании обычного человека присутствует лишь общее значение, помогающее ему в момент речи проецировать это значение на извлекаемый из памяти образ (не понятие), в свою очередь способствующий экспликации главного значения. Основное значение в принципе потенциально, оно возникает в сознании как отражение уже созданной и находящейся в обороте словообразовательной парадигмы. Общее значение слова организует семантическую систему, тогда как два других значения формируют собственно лексическое значение слова (поскольку связаны с переносными значениями, в принципе не известными семантической системе как данность: они не даны в знаке, но заданы системой).
Соотношение значений можно описать и иначе. Основное значение является основой образа, способного к дальнейшему развитию. Общее значение связывает множественность значений, создавая своего рода понятийную рамку словесного знака. Главное значение имеет особый культурный смысл – это почти всегда символ.
Возможность исторически оправданных смещений в иерархии сем дает основания для реконструкции семантической структуры каждого словесного знака, а на этом, в свою очередь, зиждется ментальная (связанная с мыслью) характеристика этого знака. Ближайшим образом это качество словесного знака проявляется в так называемой «внутренней форме» слова (изложение точек зрения см.: [Стернин 1979, с. 81 и сл.]). Иногда внутреннюю форму слова смешивают с деривационной связанностью или с мотивированностью значений (но это особенность языковой структуры) или напрямую с этимологическим значением слова (тоже сомнительно, поскольку во времени сохраняется семантическая доминанта внутренней формы, но вовсе не этимон); тем менее это «этимологический образ» слова или даже «экспрессема» (В.П. Григорьев), так или иначе связанная с переносными значениями слова [Стернин 1979, с. 81], – и те и другие только позволяют выделить внутреннюю форму слова, становясь про-явлением внутренней формы, но не самою ею. Подобное смешение сущности с явлением довольно часто случается при квалификации содержательных элементов словесного знака.
Само выражение «внутренняя форма» метафорично. А.А. Потебня воспользовался им для обозначения
«отношения содержания мысли к сознанию; она показывает, как представляется человеку его собственная мысль»
Внешняя форма знака – его звучание – переплетается с внутренней формой многими связями, так что в конечном счете внутренняя форма определяется как
«ближайшее значение слова и выступает как совокупность нескольких значений, в то время как представление может исчезать…»
Внутренняя форма выступает не только как центр образа; она в какой-то мере уже обобщает отдельные признаки предмета, создавая из них единство образа, давая значение этому единству.
Существует обширная литература, посвященная «внутренней форме», но при обсуждении проблемы забывают, что речь идет о внутренней форме языка. «Мистико-интуитивистской концепции» внутренней формы, представленной в трудах основоположников проблемы (В. фон Гумбольдт, В. Вундт и др.: их «нативизм» состоит в признании органической связи языка и мысли, обусловленной «духом народа») противопоставлена «эмпирико-телеологическая концепция» Андре Марти [Функе 1924, с. 111 – 130]. Но и концепция Андре Марти насквозь «психологична». Внутреннюю форму языка он понимал как психологическую основу ассоциативных связей, существующих между внешним знаком (физиологически звуком) и его значением (психологически смыслом). В отличие от предшественников, Марти пытался проследить происхождение и развитие внутренней формы языка, хотя также на психологических основаниях. Co-представление (Mitvorstellung) есть co-значение (Mitbedeutung) слова; оно не входит в предмет сообщения, но является посредствующим звеном между звуком и значением, облегчая коммуникативную функцию речи. При этом А. Марти различал внутреннюю форму действующую и потенциальную внутреннюю форму, которая возникла в результате развития переносных значений на метонимической или метафорической основе («внутренняя форма образа» – Bild). Ассоциативность идей (представлений), возникающих при столкновении знака с миром вещей, и порождает новые значения словесного знака – в постоянном и недостижимом стремлении мысли освободиться от пут языка (обсуждение см.: [Функе 1924, с. 97]).
Внутренняя форма в понимании В.В. Виноградова предстает как чисто лингвистическое условие мотивированности словесного знака. Это – понимание внутреннего смысла, собственно понятие, а не символ (как было у Потебни, для которого внутренняя форма есть «знак значения» – символ). Виноградов материализовал идеальную форму и представил ее как знак; например, он соединил семантику внутренней формы (корня слова) с лексемой в целом, тем самым придавая внутренней форме суперсегментный характер. Внутренняя форма превратилась в материально-идеальный компонент структуры слова, что сближает ее с понятием «концепта» в работах современных семасиологов. Заслуга Виноградова в том, что он обосновал онтологический характер внутренней формы, ее исторически определенный статус (внутренняя форма развивается), показал системообразующую функцию внутренней формы (мотивирует семантическую систему по разнонаправленным семам) и функцию оценочную (откуда и возникает теория стиля самого Виноградова, вся вообще стилистика как научная дисциплина). Глубоко эта тема разработана в работах О.И. Блиновой. Для нас важно, что именно с внутренней формой слова В.В. Виноградов связывал когнитивную функцию языка («толкование действительности», по выражению Потебни), то есть признавал за концептом статус гносеологически важного средства познания.
Конечно, внутренняя форма не есть «семантический осадок», как полагал Μ. Мерло-Понти, но она же и не «словесное понятие» [Степанов 1985, с. 211]. «Осадок» – это остаток завершенного действия, а «понятие» – уже осмысленное в рефлексии представление о внутренней форме; и то и другое понятие описывают внутреннюю форму как уже осознанный результат семантического процесса, тогда как внутренняя форма есть, скорее, явленный образ семантического зерна, из которого постоянно прорастают все новые значения словесного знака. Определим внутреннюю форму предварительно как исходный семантический признак, который существует объективно и потому не является прямым образом этимоном, т.е. постигаемым в рефлексии семантическим признаком. Исходный семантический признак неизменен – это концептуальный инвариант возможных и чередующихся во времени и в восприятии этимонов (об этом говорил уже Андре Марти).
«Этимологический словарь славянских языков» под редакцией О.Н. Трубачева, как и всякий полный этимологический словарь, показывает, что за каждым этимоном конкретного слова-лексемы, входящего в общую семантическую парадигму, всегда стоит исходный семантический признак, общий для всех этимонов. Например, лексемы *doma, *domatjь ‘домашний’, *domovikъ, *domovina, *domovitъ, *domovь, *domovьпъ, *domъ и пр. в единую лексико-семантическую группу объединяет внутренняя форма корня со значением ‘(искусственно) созданный кров’ (защита семьи и пр.). Этимон связан скорее с объемом понятия в отношении к содержанию понятия, тогда как внутренняя форма есть содержание понятия (интенсионал) в чистом виде.
Таким образом, внутренняя форма – это не образ предмета, а «образ образа». Ограничимся пока таким определением, помня, что внутренняя форма есть ближайшее значение слова, она предстает как синкретичный образ, не соотносится с понятием, создает новое значение слова (дальнейшее его значение) путем контекстного переноса «этимологического признака» номинации.
Основные типы лексических значений в отношении к общему смыслу слова также хорошо известны и описываются как значения – номинативно свободное, вторично производное и экспрессивно-синонимическое.
Номинативное значение слова обусловлено социально исторически и предметно-логически, т.е. одинаково и с точки зрения «реальной действительности», и с точки зрения национальной рефлексии о ней; такое значение не может быть фразеологически связанным, но само становится исходной точкой развития переносных значений, почему в отношении к знаку и определено как «основное» значение слова: пить – воду, вино…
Вторично производное значение образуется по правилу переноса и проявляется в определенном контексте; это может быть и метафорическое употребление (пить – воздух, воздух свободы…), но не обязательно только метафорическое (ср. в форме множественного числа капли ‘лекарство’ или духи ‘ароматные капли’ и т.д.).
Экспрессивно заряженные коннотации слова создают возможности для возникновения символических значений слова, ср. из числа приведенных – свободное употребление глагола пить в смысле ‘напиваться, злоупотреблять горячительными напитками’. Как правило, экспрессивные значения контекстно связаны, пока остаются живыми в словоупотреблении, но, становясь символическими, утрачивают связь с близким контекстом (гуляет… пьет… берет…).
На одном синхронном уровне многие слова вообще утрачивают (исходное) номинативное значение, представая только в виде вторичных номинаций, и это обстоятельство позволяет развести по крайней мере два опорных понятия, связанных со значением словесного знака: значение слова не есть употребление этого слова, значение не ограничивается функцией, хотя и включает ее в понимание «значения».
Сравним словарные определения приведенного здесь глагола:
пить –
1) ‘глотать, поглощать какую-либо жидкость’;
2) перен. ‘вбирать в себя, вдыхая’;
3) ‘употреблять спиртные напитки’.
Из сопоставлений видно, что первое значение является не только свободным и общим, но и понятийным; второе не только производное, но и образное, тогда как третье несомненно носит черты символичности, поскольку извлечено из своего исходного контекста. Три основных типа контекстов определяются тремя вершинами семантического треугольника: контекст может быть «символическим» (вербальным), «физическим» (вещи в определенной ситуации) и «психологическим» (в общем ряду мыслей), т.е. все такие контексты на самом деле связаны друг с другом реально, зависят друг от друга, и мы
«можем судить о словах мистера W, о его мыслях и о его референтах одновременно»
То же проявляется при спецификации значения словесного знака в отношении к субъекту речи. Каждый знак-слово так или иначе соотносится с разными уровнями экспликации смысла, передавая либо личную эмоцию, либо национально ориентированный словесный образ, либо «общечеловеческое» представление о вещи, фиксированное в понятии о ней. Эмоциональный, образный или понятийный компоненты значения присутствуют в каждом слове как факте его употребления.
Наконец, все уровни семантического наполнения слова могут изменяться в отношении как друг к другу, так и к вызвавшим их контекстам. В этом случае мы говорим о внутренней форме слова, о семантической доминанте, об этимоне. Внутренняя форма слова может забываться, но семантическая доминанта сохраняется независимо от всех изменений слова. Так, внутренняя форма слова дом (‘искусственно созданное жилье’) утрачена, но семантическая его доминанта (‘защитный кров’) сохраняется во всех семантических изменениях слова, утверждаясь также в семантике производных слов и в характере переносных значений слова. На соотношении значений слова основана реконструкция ментальных характеристик смысла. Например, исходные значения слова игла не совпадают со значениями, известными современному игла: ‘колючка, острие’ или же ‘сшивающее, соединяющее’, как в англ. needle, нем. Nadel из др.-герм, nahen ‘шить’. Историческое исследование должно определить отношение данного слова к другим, для него производящим (таковым в данном случае является слово иго), а также все исторически возможные переносные значения слова игла. Фиксация внимания на известном признаке – уже свидетельство особого отношения славян к реалии: символические значения слова связаны с остротой как качеством, а не с шитьем как действием (ср.: [Щерба 1974, с. 282 – 284]).
Обобщая сказанное в параграфах 14 – 16, мы устанавливаем определенную корреляцию между каждым проявлением значения у словесного знака (свободное, оно же общее, оно же исходное, оно же внутренняя форма и т.п.) и относительный характер подобных проявлений знака. Общим субстратом всех значений и их проявлений в функционировании одинаково выступает материальный знак, тогда как содержательная сторона знака в конечном счете предстает (и всегда реализуется) как взаимное противопоставление трех компонентов смысла: образ – понятие – символ.