Истинный предмет наших рассуждений – внутренняя жизнь, а не лингвистика.
Рассматривая преобразования содержательных компонентов слова, мы все время говорили о семантическом развитии. Развитие – не история и не изменение. Развитие есть качественное содержание тех изменений, которые фиксируются историей. Изменение стремится к конечному, его привлекает цель; для развития важно начало. По суждению В.С. Соловьева,
«развитие есть такой ряд имманентных изменений органического существа, который идет от известного начала и направляется к известной определенной цели: таково развитие всякого организма; бесконечное же развитие есть просто бессмыслица, contradictio in adjecto»,
и
«общая формула, выражающая эти три момента, есть закон развития. Определив закон развития, мы определим и цель его»
Само начало в свернутом виде содержит в себе качество, которое должно развернуться в дальнейшем, обретая присущие этому качеству формы. Следовательно, развитие есть развертывание в определенном направлении заданных системой импульсов, экспликация качеств, которые определены началом и обеспечивают поступательный ход изменений. В истории же законов нет, но имеется заданная тенденция развития:
«Прогресс есть задача, а не закон»,
Так и в нашем случае: движение смысла есть развитие из точки, но в ту же самую точку; исходя из концепта как начала, движение возвращает в концепт как цель. Совпадение субъекта с объектом – непременное условие для завершения развития. Происходит изменение форм, а в результате этого возникает «приращение смысла» (Б.А. Ларин) в слове по известным «правилам сложения смыслов» (Л.В. Щерба) в контексте.
Чтобы «понять», ухватив существенное, сознание требует овеществить любой образ и любой признак; опредмечивание и происходит в имени – через имя и для имени, – несущем «предметное значение».
Чтобы «различать», отразив сущностное, сознание нуждается в признаке и превращает в «качество» все, что может быть отнесено к тождествам, подобиям или сходствам; окачествление и происходит в имени прилагательном, несущем «значение».
Чтобы «знать», поняв суть, сознание должно соотнести значение с соответствующим предметным значением, т.е. создать «понятие»; предикация и осуществляется с преимущественным участием глагола, несущего в себе энергию целеполагания. Суть предиката – обозначить и оценить свойства предметов действительности; именно предикаты создают и дифференцируют значения и отрабатывают системы понятий [Арутюнова 1980; Руденко 1990; Степанов 1981].
Иногда говорят [Степанов 1985] о возможности построения трех «философий языка»: философии имени, философии предиката и философии эгоцентрических слов. Но последнее чуждо русской ментальности. Эгоизм личного местоимения неприемлем для «соборного» русского сознания, в то время как качество для него же – основная содержательно аксиологическая категория. Таким образом, можно наметить три типа русской философии языка: философия имени разрабатывалась С. Булгаковым, П. Флоренским и А. Лосевым; философия предиката представлена в исследованиях А. Потебни, Вл. Соловьева и С. Франка; философии качества посвящены многие работы Н. Бердяева, В. Розанова и Л. Карсавина. Можно назвать и других философов, интересы которых связаны с гносеологией на основе языка (например, к числу философов имени и качества можно отнести Н. Лосского), однако квалификация эта оказалась бы досужим делом. Каждый из русских философов был не просто индивидуален в изложении своих мыслей, но также и синкретичен в представлении идей.
Мы убедимся в этом, когда время позволит нам изложить идеи русских философов. В любом случае русской философии чужда и четвертая «парадигма»: свободный ото всего субъект в языке как в реальности – уже вне Другого, независимо от него;
«все происходит так, как если бы действительность сама говорила о себе»
Личность – в языке, как и философия – тоже в языке, логосы «человек вычерпывает из самого себя» [Марков 1994, с. 241], – но это не значит, что именно человек является и создателем логосов. Четвертая парадигма, о которой говорит П. Серио, это, по-видимому, синтез всех трех природно явленных парадигм как концептуальная сущность логоса. Она не субъективна, а онтологична.
В центре философствования А.А. Потебни лежит предикативная единица, глагол как базовая грамматическая форма, организующая предложение; классический пример его университетских лекций: свет светлый – светло светит.
В центре философствования В.С. Соловьева – формула суждения, чаще выраженная с помощью экзистенциальной связки: сущее есть сущность (essentia) и существует в существе (existentia). Такова figura etymologica, с помощью которой Соловьев эксплицирует «бытийственное содержание» через предикат.
В центре философствования С.Л. Франка слово-логос – в формуле суждения; ср. его книгу «Предмет знания: об основах и пределах отвлеченного знания».
Как бы мы ни относились к указанным различиям между точками зрения, все они почти совпадают: исходным является не слово, а высказывание, вернее (в случае с Франком), слово-высказывание, т.е. цельность логоса.
Согласно этой концепции, на истории одной лишь части речи, глагола, можно показать все изменения модальностей бытия. Этому были посвящены, в сущности, все старания средневековых философов, поскольку в Средние века языкознание вообще существовало в сложном соотношении с другими формами знания. Это была эпоха синкретичной модальности символического типа: культура возможностей в царстве необходимости. Потому и идея, данная в символе, в этой культуре поглощает понятие, не дает последнему развиться как воплощению концепта. «Волшебное слово (λογος)» [Соловьев 1988, т. 2, с. 108] направляет всю жизнь, в каких бы проявлениях она ни представала, а в таких условиях все новое, что необходимо было о ней выразить, с неизбежностью замыкалось на предикате. Имя-символ – толковалось, потому что не могло быть изъято из обращения; толкование же – это суждение, облекаемое в рематические связи (в смысле, известном древним, согласно аристотелевскому разложению на идею и рему). Основная структурная единица средневекового сознания и культуры в целом – идея = символ = имя, но это замечательное триединство божественной воли, явленного могущества мысли и изреченного слова не живет без глагола.
Возвращаясь к идее концептуального квадрата, напомним, что
·взаимоотношение референта R с предметным значением D может быть представлено как горизонтальное движение по совмещению объемов по смежности (метонимическая ось семантических переносов);
· взаимоотношение референта R со значением S – это вертикальная линия движений содержания по сходству, т.е. метафорическая ось семантических переносов.
Продолжая геометрические аналогии, замечаем, что проекция семантических движений в словесном знаке на плоскость дает еще и углубление перспективы – от субъекта к референту, через те же десигнат / денотат, но в их совместности, т.е. через понятие. А в этом и заключается затронутая здесь проблема модальности высказывания, влекущая нас к четвертому квадрату схемы. Только христианская идея личности смогла со временем привести к необходимости вглубления в содержательные формы слова. Формула Н.О. Лосского [1995, с. 9]: «Разные объемы пространства» раскрываются «во временном порядке мировых процессов» – точно выражает соотношение денотата и десигната, а именно показывает, что объем понятия рядоположен элементам пространства (метонимическая связь), а содержание понятия есть последовательность прохождения времени (метафорическая связь). Иными словами, объемы составляют предметные значения, инертны и внутренне замкнуты, тогда как значения содержания динамичны и развиваются. Однако чтобы войти в вихрь движения S, сначала необходимо было согласовать взаимное пространственное расположение содержательных форм и денотата. Этим и занималась по преимуществу пытливая мысль эпохи Средневековья.
Взаимообратимость S и D в последовательности «приращения смысла», условно описанная как круговое движение по квадратам, есть не что иное, как (опять воспользуемся метафорой) наведение на смысловую «резкость» в фокусе понятия; понять – это не только знать, что относится скорее к символу, или просто видеть, что характерно для образа, но нечто большее. Понятие следует ведать.
Ведать – значит одновременно и видеть, и знать, а подобное совмещение известного и только в данный момент познаваемого есть устремленность к системе, хотя еще не сама, в ее законченной цельности, система. Удачно эту мысль формулировал А.А. Потебня:
«Слово есть средство образования понятия, и притом не внешнее, а внутреннее»
Система парадигматических соотношений смысла организуется совмещением двух круговых движений смысла в слове, выражаясь по-русски: и посолонь, и усолонь (по солнцу и против солнца).
Таким образом, и концепт в своих воплощениях есть sui generis понятие, поскольку является исходной точкой завершения понятия, есть, так сказать, потенциальное понятие, не оформленное никак понятие. В действительности концепт надлежит ведать, тогда как понятие достаточно знать. Однако, поскольку концепт остается сокровенной сущностью понятия, на последнее распространяются все признаки самого концепта: в скрытом виде ноумена «концепт» содержится феномен «понятие». Однако, чтобы прийти к понятию как конечной цели семантического движения, необходим толчок, задающий энергию самого движения.
Нет никакого упрощения в том, что круговые движения смысла по «квадратам» мы рассматриваем аналитично. Сложность постижения принципа движения и механизма его осуществления заключается в том, что и сам процесс, и его осмысление происходят одинаково через язык, посредством языковых форм. Требуется некий метаязык, с помощью которого можно было бы адекватно описать такое движение. Символически математические формулы были бы слишком отвлеченными, тогда как геометрические проекции: линия, треугольник, квадрат и круг с завершением в точке концепта – представляются более наглядными средствами передачи существа дела. Понятие через образ помогает фиксировать содержательность концепта.
«Зримое понятие» – геометрическая форма изложения – обладает своей внутренней диалектикой развития, которая неизбежно воссоздается при осмыслении его траектории.
Символом движения является линия, символом неподвижности – точка. Идеальная фигура – круг, что признавали и язычники, и христиане (провозвестники излагаемой здесь точки зрения), но идеальности круга в природе соответствует реальность эллипса. Круг растягивается в противоположности точек, создавая гармонию частей и порождая движение в безостановочном ритме – однако всегда в зависимости от центральной точки. Типичный пример, известный каждому школьнику, – движение планет по своим орбитам вокруг Солнца. Первооткрыватели этого полагали, что неподвижная, доступная их чувственному восприятию точка, – в данном случае Земля (Птолемей), вокруг которой мир расходится кругами. Это точка зрения «номиналиста», который исходит из вещи, ее наблюдая. Затем нашли, что это Земля вращается вокруг Солнца, однако полагали, что вращается она по идеальной орбите – по кругу (Галилей). Такова уже типичная позиция концептуалиста, который исходит из готовой идеи и говорит: «На том стою!» Но идеальное воплощается в реальном с известным преобразованием, включающим движение. Бег по кругу бесконечен и невидим. Составляющие его точки равны и потому не развивают темпа движения, не обладают энергией движения. Величие Коперника в том, что он презрел птолемеевский номинализм и с сомнением отнесся к ratio концептуалиста Галилея. Он соединил идеальное и реальное с точки зрения Слова и выступил как реалист, постигший тайну их единения.
Однако и движение по эллипсу чревато возбуждением неравномерных точек. В случае с Коперником – это сами планеты, которые вещно представлены на идеальной траектории эллипса. Но столь же реально и слово, которым именуется «вещь», однако что действительно идеально, так это сама идея, связующая вещь и слово. Так линия вещь — слово рождает в сознании третью ипостась, которая и предстает энергией движения.
С точки зрения самого языка можно видеть различие между движениями S и D: содержательность метафорического ряда в движении S (десигната, признака) отражает развитие стилистических средств языка, тогда как метонимически разработанный объем понятия в движении D отражает изменения в семантике словесного знака. Соединение обеих линий в их совместности и исключительном своеобразии на каждом данном этапе развития системы языка есть история литературного языка, потому что литературный язык – это язык интеллектуального действия; для его создания и развития совершенно необходимо выработать понятие путем отчуждения последнего от символа или, наоборот, посредством его организации на основе образа. Одновременно в развитии языка невозможно преобразование и того, и другого, и семантики, и стиля: в целом процесс создания литературных норм представляет собою смену стилистических форм, необходимую для создания совершенно новых принципов категоризации содержания (смысла, вообще – мысли в широком значении слова).
В самом деле, движение усолонь есть раскрытие смысла (усложнение системы D), движение посолонь есть раскрытие символа (усложнение системы S). Внешняя, казалось бы, характеристика предпочтений обусловливала многие идеологические преобразования в русском сознании. Например, церковный раскол XVII в. в числе расхождений между никонианами и староверами числил и ритуал хождения вокруг церкви во время некоторых молебствий: с востока на запад – посолонь, или с запада на восток – усолонь. Если соотнести чисто ритуальную позицию с известными нам движениями смысла в слове, получится впечатляющая картина смысловых предпочтений: одни претендовали на движение согласно старой традиции с характерным для нее метонимическим усложнением объема (понятия), тогда как другие символически открывали путь новым устремлениям к расшифровке традиционного символа, к творческим поискам в области языка и словесной формы, в конце концов – к новому типу литературного языка. Одновременно с тем происходило и переосмысление ключевых слов культуры: изменялось соотношение между объемом и содержанием понятия в связи с одновременным сдвигом опорных сем каждого из этих слов, развивались новые метонимические значения, а также широкий круг допустимых в новой культуре co-значений (например, не только диминутивов, но и пейоративов).
Те же движения смысла в формуле слова можно показать и с помощью чисто живописных параллелей. Это сделал, как известно, П.А. Флоренский, описавший вид вечернего и утреннего неба на известном их различии (уже в «Слове о полку Игореве» они обозначены по-разному: как зоря и как заря).
Движение со стороны света дает увидеть небо в розово-красно-оранжевом цветовом переходе, а движение против света солнца – в фиолетово-сиренево-голубом; смена теплого спектра холодным символически выражает как бы восприятие либо денотата, либо десигната в развивающемся к явленности понятия (понятийного значения) словесном знаке [Флоренский 1985]. Лучи солнца воспринимаются только в соотношении с небесной средой, которую озаряет этот единый свет. Черное солнце и «тьма пустоты» – в их единении созидают цветовую гармонию, точно так же, как относительность денотата и изолированность десигната совместным усилием порождают понятие, реализуя тем самым концепт.
Соединение их – это процесс, который осуществляется путем наложения системы SR на систему DR, происходит как бы «свинчивание» двух дисков с разнонаправленной нарезкой – по часовой стрелке, причем первая из систем, связанная с признаками содержания, постепенно накладывается на соответствующие сегменты неподвижной системы DR. «Поворот» на 180° дает наложение концепта на понятие, символа на образ, понятия на концепт и образа на символ. В результате их попарного соединения по противоположным признакам различения происходит глубинное наполнение семантики словесного знака, в границах которого этот процесс и осуществляется. Слово и есть «термин», т.е. граница возможных семантических совмещений в их гранях: понятие теперь – концептуально, а концепт становится понятным; символ оказывается образным, а образ насыщается символическим содержанием. Другими словами, происходит наполнение формы (образ, понятие) содержанием (символ, концепт), или – но также в переносном смысле – оформление содержания. Что же касается аналогий с литературным языком, с идеологическими движениями прошлого и даже с миром естественных явлений в восприятии их человеческим сознанием, то они приведены здесь только для того, чтобы показать: существуют глубинные механизмы движения сущностей, движения, которому помимо нашей воли покоряется и движение смысла в словесном знаке.
Корреляция всяческих воплощений в их совмещенности с миром явлений наводит на мысль, что они соответствуют системным связям и в мире сущностей.
Для нас важно и другое следствие: «концептуальное поле понятия» во всем его совершенстве и во всей своей завершенности возможно лишь после того, как conceptus сливается с conceptum’ом или, иначе, когда conceptum прорастает в conceptus’е. Тем самым мы возвращаемся к проблеме энергии движения, заданной в исходной точке движения.
Для обозначения энергии движения используем термин, также давно известный, восходящий к Аристотелю: энтелехия – εν-τελ-εχεια, понимаемая, в соответствии со значениями корней этого греческого слова, как целеустремленность движущей силы, осуществление внутри заложенной цели. Это не пред-определение (оно теле-ологично), как можно было бы думать по значению первого корня, не рок, не судьба, но именно направленность к цели, в нашем случае – направленность к концепту, который есть не только источник-причина, но одновременно и граница-цель.
Идеи Аристотеля в раннем Средневековье были восприняты с определенным мистицизмом. Однако ничего мистического в них нет. В широком смысле, именно в том, в каком понимает это Аристотель, энтелехия – это действительность действия, но ведь и само движение есть действительность возможного, есть незавершенная действительность способного к движению, которое порождает форму («форму привносит движущее»). Категории сущего существуют в действительности (так мы трактуем здесь предметное значение – денотат) или в возможности (это, несомненно, качество, т.е. «значение» в наших терминах); отношение между ними и есть становление действительно сущего [Аристотель 1981, с. 105, 107, 238]. Важно утверждение Аристотеля [1976, с. 246], что «дело – цель, а деятельность – дело», почему и «деятельность» (ενεργεια) производна от «дела» (εργον) и нацелена на «осуществленность» (εντελεχεια).
Современные философы понимают энтелехию как выявление внутренней энергии, заложенной в самом бытии, понуждающей бытие к обретению формы и тем самым к реализации своей сущности и смысла. Отсюда поэтические обозначения энтелехии как Эроса или даже либидо (у психоаналитиков: психическая энергия движения). Энтелехию как процесс, как бесконечно разворачивающуюся энергию воплощения идеи понимал Гуссерль, а за ним все феноменологисты, в том числе и Г. Шпет («Явление и смысл»). Не вдаваясь в детали этого понятия, приведем современное заключение:
«Энтелехия – одно из самых глубоких философских прозрений в единую сущность бытия и познания. Она происходит везде, где материя, физическая или духовная, принимает облик и форму, где потенция становится воплощенной реальностью, а общее обретает индивидуальность, где происходит»
осуществление или явление идеи, принципа или общего свойства [Кнабе 1993, с. 65]. Энтелехия есть энергия тяготения сущего к форме, та «текучая глубина», которая раскрывается в «картине мира» – в том образе, в котором каждая эпоха способна видеть и на самом деле видит мир [там же, с. 66 – 67].
С точки зрения содержательных форм слова энтелехия есть устремленность к понятию, а это, уже по качеству действия, является процессом двуединым.
С одной стороны, понятие формируется посредством семантической деривации, категориально по мере воссоздания все новых моделей номинации, т.е. содержательно, а не путем изменения формы: белый [S] – дом [D], желтый [S] – дом [D] и т.п. – «белый дом», «желтый дом» как собственные имена (резиденция правительства или дом сумасшедших). Редупликация, словосложение, вообще словообразование являются средством такого пополнения понятийных единиц в слове.
С другой стороны, понятие может формироваться в суждении, путем развития синтаксических структур в высказывании – это семантическая синтактика, неоднократно отмеченная семиотикой и гносеологией. Имя опредмечивает, отсюда и установка раннего Средневековья на аристотелевскую точку зрения: имя есть вещь. В свою очередь и глагол, даже вне суждения, обладает предикативностью, а сверх того и другими качествами, которые даже в изолированном его виде делают глагольную форму зерном высказывания.