Мне хреново! Во всех смыслах.

Башка будто не моя, тяжёлая. Больно дышать и думать. Больно даже моргать. Просто факт, я не ною. Уже не тошнит, но кочерыжка кружится при резких движениях.

Я проиграл.

Там внизу, у ринга, толпа обезумевших фанаток Иванова не давали моей единственной… хм… единственной моей фанатке смотреть на решающий бой, как я выигрываю.

Честно, готов был сам всё бросить и кинуться вниз, спасать её от этого стада единорогов.

Короче, походу продул бы при любых обстоятельствах!

Улыбаюсь, как дурак, и, глядя в окно, вспоминаю Женькин взгляд: искренний такой, настоящий. Она кричала моё имя и это было приятно! Даже приятнее, чем недовольная морда Иванова.

Жаль, что номерами с ней не обменялись, так бы написал, спросил, как дошла.

Да… неудобно как-то получилось. Обещал сам, а пришлось просить тренера.

Чет никто не звонит, не спрашивает, как дела. Вдруг, я тут уже копыта откинул? Или рано еще? Завтрак уже был, значит нормально.

Хавчик тут, конечно. У меня и так аппетита нет оттого, что мутит, а глядя на овсянку – нет даже желания попробовать. Зато в палате я один. Спокойно.

За дверью слышатся хохочущие женские голоса и шаркающие шаги. В палату заходит медсестра. Симпатичная, приятная женщина отвлекает меня от вида за окном. Она тянет за собой бандуру на колесах.

– Ну, где тут наш герой? – рассматривая меня, она подкатывает капельницу к койке. – Как себя чувствуешь, рыцарь?

– Пойдёт! Торможу немного…

– Ну, ничего, – расчехляя иглу, она втыкает её в одну из двух перевёрнутых прозрачные бутылок и шутит. – Эта вода – почти живая, воскрешает мëртвых. Поспишь, и после обеда станет лучше. Очухаешься. Как раз ко времени приёма, а то неравнодушные названивают с раннего утра, спрашивают, когда же можно прийти к Барсукову на аудиенцию?

– А кто спрашивал?

Если честно, жду только одно имя, а медсестра перечисляет между делом:

– Мама твоя, тренер звонил, директор школы, – она вставляет иглу мне в катетер на сгибе локтя, настраивает капéль в трубке на неспешную весеннюю. – И одна очень милая, симпатичная, умная девушка.

Она опускает на меня загадочный взгляд и улыбается щемящей моё сердце знакомой улыбкой… Женя. Точно. А я, когда привезли, думал на кого эта медсестра похожа.

– А вы её мама? Здрасьте! – хочу привстать, но игла больно кольнула, аж зашипел, и повело в сторону.

– Лежи, красавчик. Подвиги свои оставь для Женьки, – она указывает на выпирающую черную горошину в стене на кроватью. – Если станет плохо, там кнопка. Дотянешься?

Зажмуриваюсь, и еле заметно киваю, типа соглашаюсь.

– Вот и хорошо. И если не уснёшь и капать закончит, то нажмешь – придут и переставят.

– А… – смотрю на неё, торможу, стесняюсь спросить про Женю, придёт или нет. – А как к вам обращаться?

– Анна Сергеевна.

Почему-то так стало хорошо.

– Очень приятно… – простонав, смотрю на её улыбку сквозь прикрытые веки.

– Вот и водичка подействовала…. Спи, герой.

***

Я проснулся к обеду, даже не заметил, как сняли капельницу. На тумбе уже стоял рассольник из воды, огурцов и пары кубиков картошки; какая-то мазня на тарелке и котлета, куски ржаного и белого хлеба прикрывают стакан с компотом, будто на поминках. Не хватает моего портрета с черным уголком.

Поел только белый хлеб, пожевал корочку и запил тем самым компотом. Аппетит так и не воскрес, а вот я себя чувствую намного лучше. Фокус, правда, плывёт, приходится настраивать.

***

Нетронутую еду уносят, а я достаю из тумбы телефон: от мамы пропущенные не только звонки. В сообщениях она спрашивает, что привезти.

Отвечаю: трикошки, бельё, зарядку для телефона, рыльно-мыльное и воду. Побольше воды! Пить хочется постоянно.

Приёмные часы в шестнадцать, но в дверь кто-то стучит.

– Укольчики, в попку! – озвучивая противным голосом своё появление в дверях, входит медсестра.

В попку?! Разве так говорят?

Черт! Фокусирую взгляд. Плывёт все немного, щурюсь.

Походу молодая. Из-за намордника не видно – симпатичная или нет, натянула по самые глаза. Совсем не хочется светить перед ней своим задом.

Ладно, я же не в пятизвездочном отеле.

Она идёт до меня, а я медленно поворачиваюсь к ней спиной и на бок, чтоб не унесло, задираю покрывало, приспускаю трико и боксёры на ягодице.

– А попка у тебя зачетная!

Твою ж мать!

Женька? Фак!

Резко поворачиваюсь, опускаясь на зад, чтоб его спрятать.

И уносят меня три белых, мать его, коня.

Жмурюсь, пытаюсь сосредоточиться на уплывающем в сторону образе недоюмористки.

– Блин! Макс… Прости, прости, прости. Я хотела пошутить, просто поднять тебе настроение.

Она верещит, суетится, гремит металлической фигнёй в руках, не знает, куда её пристроить. Опускает на тумбу.

Может мёртвым притвориться, проучить засранку?

– Тебя не в честь деда назвали, а в честь Ваганыча, да?

– Ну, правда, прости! Я думала, ты меня сразу узнаешь.

Она стягивает маску с лица, а я фокусируюсь на её офигенской улыбке.

– С тебя макароны по-флотски!

Не могу не улыбнуться в ответ.

– Принято! Только сегодня, прости, я без ничего. Сразу после уроков к тебе рванула.

– Так приёмные же после четырёх. А… точно, у тебя же мама тут работает.

– Уже познакомились?

Киваю, если это можно назвать кивком.

– Мне пришлось построить глазки медбрату-практиканту, и выпросить у него спецодежду. А уточку я стырила с тележки, надо не забыть вернуть.

– Ты прям спецагент, – улыбаюсь.

– Ну рассказывай! Как ты тут?

– Пойдёт. Сказали пару дней подержат, и если будет всё ок – отпустят домой обрастать жиром, потому что постельный режим нарушать нельзя.

– Выспишься! – с завистью в голосе подмечает Женя.

– За всю жизнь вперед, – как-то взгрустнулось от этого факта.

– Ты расстроился, что проиграл? – она смотрит с такой жалостью, будто я умираю.

– Нет. Ни капли. Ну поедет он, ну просрет он там. А я, наоборот, оклемаюсь, приду в форму и после армии рвану покорять мир.

– Ну, папу ты уже покорил. Больше, чем Иванов.

Приятно звучит, но не понял.

– Он не злился, что я слово не сдержал?

– Ты же по уважительной причине. Плюс Иванов успешно выполнил твою задачу.

Вот теперь точно не понял!

– То есть?

– Он проводил меня, как ты просил, почти до двери, – она почему-то хихикает, и мне совсем не нравится этот блеск в её глазах. – Папа, конечно, над ним поиздевался немного, заставил отжиматься в подъезде. Но задачу он выполнил. Спасибо!

– Вот, урод! – невольно вырывается из моего рта.

– Мой папа? – улыбка сползает с Женькиных губ.

– Нет, конечно. Иванов! Я не его просил проводить, а тренера.

– И, правда, урод, – она растерянным взглядом скользит по моему недовольному фейсу и замолкает.

Иванов будто снова двинул по моей башке.

– Ладно, проехали. Как дела у тебя в классе, не морщат?

– Там, как обычно… намекнули, что я ошиблась кабинетом.

– Вот, суки! Ты потерпи, я выйду и разберусь.

– Спасибо друг, но терпеть – не в моём характере. Не переживай, у меня опыт большой, сама как-нибудь справлюсь.

– Не! Сама не надо. Я че-нибудь придумаю. Номер дай!

– Зачем?

– Писать тебе буду. Нельзя?

Че-то я завелся после новости про Иванова.

– СМСки? – она смеется. – Ты на них разоришься.

– Тогда звонить. Можно?

Она смотрит так растерянно, будто я предложил что-то непристойное.

– Ладно! Давай свой, и я сделаю дозвон.

Диктую номер. Она тыкает тонкими пальцами по кнопкам, а потом звонит, слышно гудки. Сбрасываю и записываю «Джеки».

– Завтра приедешь?

– Если ты хочешь? – она смущается, краснеет.

– Хочу, – хотелось сказать уверенно, но как-то стрёмно промямлил и повторил уже громче. – Очень хочу. Тебя. В смысле видеть. Завтра.

Она долго смотрит в глаза. Смотрит таким мягким, почти ласкающим взглядом. Запросто можно поплыть, и сотряс тут не причем.

– Тогда до завтра. Макс, – Женька неохотно встаёт, всë ещё смотрит и светит улыбкой на моё внезапное урчание в животе. – Завтра приеду с макаронами.

Да похер на макароны! Просто приедь. Соглашаясь, на секунду прикрываю глаза, тяну идиотскую лыбу, а Женька направляется к двери и постоянно оглядывается.

– Макс! – остановившись, она оборачивается, смотрит загадочно в глаза и улыбается. – Ты мне нравишься, Макс. И папе тоже. Пока!

Как только за ней закрывается дверь, я с облегчением выдыхаю в потолок и сползаю с высокой подушки. Распластанный, но довольный, лежу на кровати.

***

Мама приезжает к пяти вечера. Она привозит всё, что просил, и зачем-то рыдает, хотя врач при мне ей объясняет, что со мной всë впорядке.

– Мам, ты чего разрыдалась-то? Я же не умер.

Спрашиваю, когда врач ушёл.

– Представила, что вдруг ты бы умер, а я дура не пришла за тебя поболеть. Прости, пожалуйста! Я больше не пропущу ни одного твоего боя. Обещаю!

Дурная. Я никогда не обижаюсь на неё. Ну забыла и забыла.

– Ма. Я, кажется, влюбился.

Меняю тему, может успокоится.

– Правда? – она вытирает слезы и сразу сияет улыбка на еë лице.

– Правда.

– И что за девочка? Это же девочка?

Чего?

– Мам! Конечно, девочка! Я че когда-то давал повод думать по-другому?!

Охренеть вопросы!

– Нет, но… сейчас такая молодежь. Просто хочу, чтобы ты знал, что я за любой твой выбор.

– Девочка, мам! Красивая, умная девочка!

Теперь обидно впервые!

– Красивая, говоришь?

– Мам, всё, закрыли тему.

Капец! Поделился, блин.

Она берёт меня за руку, просит прощение, а я не могу долго на неё сердится.

– Может к нам переедешь, пока не поправишься? Будешь в зале спать, место есть. Ты же знаешь, мне трудно находиться в этих комнатах.

– Нет, мам. Не беспокойся. Я сам как-нибудь, – улыбаюсь и в ответ сжимаю её руку. – Если так не хочешь заходить, то можешь оставлять мне вкусняшки под дверью.

Смеюсь сквозь головную боль. Она тоже, но только сквозь вновь проступившие слëзы.

– Ты опять, мам! Вот увидишь, я быстро поправлюсь. Если, конечно, ты не будешь меня больше смешить.

Она кладёт голову мне на грудь:

– Максик… Ты самый лучший мужчина на свете. Как твой отец.

Вот зачем? Черт!

Тяжело вздыхаю. Помедлив, касаюсь её головы, провожу ладонью по мягким волосам и, заметив севшего на подоконник воробья, смотрю в окно.

– Ладно, мам. Чеши домой. Там твой Семён, наверное, заждался.

Она приподнимает голову, заглядывая мне в глаза и, обречённо выдохнув, кивает.

– А ты поправляйся, – она поднимается и целует меня, как маленького, в щëку. Ну хоть не в лоб.

– Давай, мам. Темнеет.

– Я завтра позвоню, а послезавтра заеду. Только не вздумай отсюда сбегáть, а то накажу, как взрослого.

– Это как, интересно!

– Буду сюсюкать с тобой при твоих друзьях.

– У меня нет друзей, мам. Твои методы не рабочие.

Смеюсь, хоть и больно.

Мамулька уходит, и её сменяет медсестра. С капельницей и уколами. Она колит, а я улыбаюсь, вспоминаю выходку Женьки.

Актриса, мля!