Из-за мисс Единорога я пропускаю удар Тринадцатого, в прямом и переносном смысле. Жопапони встает передо мной и трясёт своим радужным хвостом, хлещет мне им по лицу, орёт, как дура, болея за Иванова!

И свита её туда же. Закрыли весь обзор и не пускают к рингу. Итог этого флэшмоба – Макс без сознания, а у меня потрясение и шок!

Переживаю за него, как за родного. Будто мы знакомы не несколько часов, а половину моей короткой жизни.

В машину скорой помощи меня не пустили. Макса увезли во вторую городскую, поэтому пришлось звонить маме и она обещала разузнать, что к чему. Уверена, Тринадцатый счастлив, что выиграл.

Я их обоих плохо знаю, и это всего лишь соревнования, но, если честно, мне было страшно за двоих. Они так рьяно вбивали в друг друга кулаки, и вмазывали ногами с такой силой, как будто в раздевалке у них есть запасные.

Да, я поддерживала Макса, потому что обещала, и я – за справедливость! За Иванова, вон, полшколы болеет! А за Макса кто… только я? Ну, может быть, еще тот мужик, который похож на тренера.

Где все?

Где родители, друзья, одноклассники, в конце концов?! Странно и дико для меня!

Мама сказала, что молодой организм способен сделать невозможное, а у Макса обычный сотряс, поэтому быстро поправится. У меня у самой таких парочку было. Нет, конечно, меня не били с вертушки, как Макса, всë было банально: один раз я неудачно упала с велосипеда, а в другой раз – пьяный подзатыльник от отца, попала под горячую руку. И сейчас попасть совсем не хочется: не под руку отца, не к бесноватой толпе одноклассников, которые шумно вываливаются из раздевалки вместе с Ивановым, поэтому спешу домой.

Страшновато, конечно, одной по парку в это время и по темноте. Но деваться некуда. Натягиваю капюшон толстовки и, засунув руки в карманы куртки, я быстрым шагом, пока меня не заметили, выхожу за забор и прямиком через дорогу в парк. В тёмное время наша общага тоже не самое безопасное место на планете, особенно в районе гаражей. Там и выпившие подростки, не только подростки, и не только выпившие.

Знал бы Макс, чем я рискую из-за него! И жизнью и репутацией. Только совсем не охота скреплять нашу дружбу кровью, даже малой. Я не боец. Могу отвесить оплеуху, на крайний случай кинуть всем, что под руку попадется. Знаем, проходили, но… драться, как он, точно не смогу.

Оглядываюсь, слыша смех за спиной, и ускоряю шаг, пристраиваюсь позади какой-то пары взрослых.

Голоса и смех расползаются в стороны, и я немного расслабляюсь. Провожаю парочку до развилки, а сама сворачиваю в сторону общаги. Гаражи, как джунгли с дикими зверями. Если повезёт, то не сожрут. И эти звери уже стоят, озвучивают присутствие неприятным ржачем. Замираю в кустах. Пока меня не заметили, продумываю тактику поведения в случае чего, издалека всматриваюсь в наш общий балкон на третьем этаже – отца не видно.

Хреново!

– Женя, подожди!

Тринадцатый, блин! Сейчас он нас обоих потопит! Мысленно обреченно вздыхаю и оборачиваюсь. Он стоит от меня в нескольких шагах.

– Если ты решил мне отомстить и тоже вырубить с вертушки, то сейчас не самый подходящий момент.

Оглядываюсь на звуки голосов за гаражами и громким шёпотом пытаюсь выяснить, зачем он пошёл за мной. Но Иванов почему-то улыбается:

– Вырубить нет, а вот вопросики имеются. Какого хрена ты была не в моей команде? А как же дружный класс и всё такое?

Голоса за спиной заставляют напрячься и встать к нему ближе.

– Ты прямо тут хочешь об этом поговорить? Нас сейчас обоих вырубят. А мне домой надо проскочить. Желательно незаметно.

Из-за угла выруливают парни с бутылками в руках, а я встаю немного за спину Тринадцатому, выглядываю из-за плеча. Эти трое и днём здесь часто отшиваются, будто заняться нечем. Иногда отпускают пошлые шутки.

– Тогда пошли! Я Барсуку обещал доставить тебя в целости и сохранности, вместо него.

Он неожиданно берёт меня за руку и тянет за собой по тропинке. Троица проходит мимо нас, кинув Иванову: «Здоров!». После коротких быстрых рукопожатий с ними, Иванов тянет меня дальше.

– Теперь тебе никто даже слова не скажет. Меня здесь все знают.

– Ты им тоже когда-то навалял?

Я всё ещё держусь за него и, постоянно оглядываясь в спины парней, семеню за ним к общаге.

– Нет. Просто я раньше тоже здесь жил.

Он, как собственник, сжимает мою ладонь и мне это не нравится, поэтому вытягиваю, не вижу смысла держаться. Мы почти у подъезда и я чувствую себя в бóльшей безопасности.

– Я думала, вы с Максом враги.

– Я тоже думал, что вы враги.

Улыбаюсь, вспомнив, как Макс меня выручил:

– Нет, мы с ним сегодня подружились.

– Я заметил, – он всматривается мне в лицо и, неожиданно, протянув руку, стягивает капюшон с моей головы.

– Эй, руки! – не могу сдержать недовольство.

– Глаз твоих не вижу, а я привык смотреть в глаза, – он улыбается своей наглой самонадеянной улыбкой.

– Мне пора! До завтра!

Обхожу Иванова и, открыв скрипучую дверь, ныряю в тёмный подъезд. Черт! Опять кто-то лампочку выкрутил. Просто, капец!

– Вообще-то, я обещал ему до двери. До двери комнаты, и передать тебя лично в руки.

Голос Тринадцатого эхом рассеивает страх, а свет от фонарика указывает мне путь к лестнице. И почему я сама не догадалась включить его на телефоне? Это единственная суперспособность моего кнопочного кирпичика.

– Это плохая идея. Я сама добегу. Но спасибо!

Тоже включаю фонарик и спешу к лестнице. На втором этаже уже есть освещение, а значит, мне нечего бояться. Но Иванов от меня не отстаёт!

– Нет, так не канает, Морошка!

– Кто?

Я резко торможу на середине пролëта и оборачиваюсь. Стоя на ступеньку выше его, буравлю взглядом тусклое лицо.

– Мирошка-Морошка, – он растягивает улыбку до ушей, но тут же оно становится угрюмым. – Приятнее, чем чëрт! Тебе не нравится? А ты, вообще, в курсе, что для пацана кликуха «чёрт» – очень стрëмная?

– В курсе! – довольная, что смогла его задеть, складываю руки на груди. – Просто так было проще донести мотивирующий посыл.

– Поздравляю. Донесла. Всем!

Усмехнувшись в его недовольное лицо, я пожимаю плечами и, пикнув «сорри», я разворачиваюсь и взбегаю по лестнице.

Тринадцатый не отстает:

– А ты отличница, потому что нравится учиться, или потому что нравится быть хорошей девочкой?

Остается последний пролет на мой этаж, и я снова торможу на площадке:

– А ты что, психолог, специалист по женским душам?

– Не психолог, но спец по их растоморшению.

Он выключает фонарик и убирает телефон в задний карман спортивных штанов. Я тоже. Убираю, и уже неторопливо поднимаюсь по последнему пролету:

– Значит, Тихонова – это твоя заслуга?

– Ну, да! Приложил свою руку.

– Только руку? – глянув из-за плеча, неторопливо поднимаюсь.

Тринадцатый обгоняет меня и преграждает путь, стоит на одну ступеньку выше. Его взгляд становится хитрым и хищным. Он хватается одной рукой за обшарпанные перила, а другой упирается в стену, и, нависнув надо мной, не даёт пройти:

– Ты хочешь прям тут об этом поговорить?

Тринадцатый мурлыкает, ищет что-то в моих глазах, изображает обольстителя. Ещё минута и, как в мультах, в радужках его глаз закрутятся гипнотические спирали.

– А ты хочешь прям тут расстаться с жизнью? – внезапный низкий голос отца парализует моё тело.

Папа стоит в дверях общего коридора и, посмотрев на часы, сверлит нас обоих недовольным взглядом:

– Десять. Ноль. Семь.

– Пап….

– Здрасьте! – убрав руки, Иванов поворачивает голову в его сторону и, сглотнув, вытягивается по струнке.

А я, как тревожная лань, не глядя на Тринадцатого, перепрыгиваю ступень через одну и оказываюсь на площадке.

Заикаясь, прощаюсь:

– Пока, Макс… то есть Тринадцатый! Чëрт… – пытаюсь справится с разрушающим чувством тревоги в груди. – То есть не чëрт в смысле Чëрт, а,… – блин, зачем я вообще оправдываюсь?! – Короче, Иванов, пока!

Подойдя к отцу, я на мгновение зажмуриваюсь в ожидании подзатыльника. Но папа, как милостивый государь, не стал меня позорить при однокласснике. Или себя.

– Ну, пока, – слышу неуверенный голос Тринадцатого.

– Ты – стоять! – командует ему отец и поворачивается ко мне: – А ты – марш домой! Чтоб я пришёл, и ты была уже в кровати.

Глянув на Иванова с сочувствием, будто вижу в последний раз, я семеню по тусклому коридору до нашей комнаты. За чужими дверьми голоса соседей, но я вслушиваюсь в другие:

– Упал-отжался! – грозный голос отца на лестничной площадке.

– Чё?... Здесь грязно, и я на это вообще-то не подписывался! – недовольное возмущение Тринадцатого, а потом: – Ладно, ладно, понял! Отжаться, так отжаться… блин.

Я прячусь в нашей комнате и, быстро переодевшись в пижаму, убавляю звук на телевизоре. Расправив постель, ложусь на узкую кровать, укрываюсь одеялом по самый подбородок и, отвернувшись к стенке, мучаю краешек пододеяльника, жду появление отца. Лучше притвориться мёртвой, но сейчас может и не прокатить. И тогда все соседи узнают, что я малолетняя шлюха, раз опоздала на семь минут.

Отец заходит, а я почти не дышу. Он выключает свет, и слышу скрип разложенного их с мамой дивана.

– Спокойной ночи, пап! –– говорю тихим-тихим голосом, чтобы проверить, насколько сильно он злится.

Тишина.

Молчание отца – худшее наказание для меня. И для мамы тоже. В маленькой комнате, где живут бок о бок несколько человек, но делают вид, что ты в ней один – всегда мучительно сложно. Когда у меня будет своя комната?

– Макс победил? – отец спрашивает, будто больше не сердится.

– Проиграл. Иванову.

– И ты поэтому пришла с ним? С тем, кто выиграл?

– Нет, не поэтому. Он сам за мной увязался. Вернее, Макс попал в больницу с сотрясением, и поэтому попросил Иванова меня проводить, до самой двери.

– Хороший парень.

– Кто, Иванов?

– Макс.

– Да. Наверное. Не знаю.

– А белобрысый?

– Пап… – не люблю отвечать на такие вопросы. – Они просто мои одноклассники. Оба. Но, если ты продолжишь в том же духе, то я останусь старой девой.

– Женька, я просто фильтр. Отсеиваю слабаков.

– Ясно. Спасибо, пап!

– Угу. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я повторяю за ним тихим шёпотом и закрываю глаза. Хорошо, что папа не злится. Он у меня строгий, но всё равно – я его принцесса. И мне это нравится, когда так, без перегибов.

***

Уверена, англичане любят овсянку, потому что не живут в общаге. Овсянка-пятиминутка – самый быстрый завтрак в полевых условиях, который мы едим почти каждый день. С клубникой, с абрикосами, с черникой. С молоком или без.

Не надо толпиться на общей кухне. Залил кипятком, и готово!

А ещё можно приготовить омлет в микроволновке. Он не такой по вкусу, как в школьной столовой, но тоже вполне.

– Ты будешь овсянку или омлет? – умывшись, спрашиваю отца, который до сих пор лежит в постели и смотрит «Доброе утро на первом».

– Я не буду, дождусь мать. А ты ешь.

– Ладно, я тогда в столовке булкой перебьюсь.

– Опять сухомятка?

– Нет, с чаем.

Папа отвлекается от телевизора и бросает на меня скептический взгляд, не верит моим словам. Мама приходит ближе к десяти и почти сразу ложится спать. Звонить и спрашивать про Макса придется уже в школе.

– Пап, можно я сегодня после школы съезжу к Максу, проведаю? – спрашиваю, набравшись смелости.

Отец теперь смотрит на меня с подозрением.

– Просто вчера, кроме меня, за него никто не болел. А вдруг, и в больницу к нему никто не приедет? Какой я тогда друг, если не поддерживаю в трудную минуту.

Отец сдерживает улыбку и, качнув головой в знак согласия , снова залипает в телевизор.

– Спасибо! И вам с мамой не буду мешать…

– Да, продано! В школу опоздаешь…

Отец бурчит, но на меня не смотрит и краснеет. Мысленно улыбаюсь. Знаю, что родителям тоже охота побыть одним, а со взрослым ребенком, как я, надо быть тем ещё конспиратором. Поэтому, иногда, я сама сливаюсь, гуляю по парку или брожу по магазинам.

Взяв с вешалки куртку, я обуваюсь и, глянув перед выходом в зеркало, ухожу в школу.

***

В классе как всегда шумно, но стоит мне зайти, наступает молчание. Одноклассники, как одичавшие волчата, с презрением смотрят исподлобья.

Удивительно?

Нет!

Страшно?

Еще чего!

Знаем, проходили!

Просто надо быть начеку в плане обидных прозвищ на спине, залитого стула, или еще каких пакостей. Но. Я сижу на камчатке, а значит, в спину и в волосы мне точно ничего не прилетит.

– Ты классом не ошиблась, Мирошина? – Мисс единорожка натягивает на лицо свою искусственную улыбку, когда прохожу мимо ее парты. – Бэшки в соседнем кабинете.

– А ты школу не перепутала с конюшней? Конским навозом несет.

Намекая на то, что она слишком духарится, я морщусь и машу рукой перед носом, не торопясь иду к своей парте.

Девчонки сдерживают улыбки, а парни так не умеют. Или просто на нейтральной стороне.

– Я превращу твой последний год в школе в ад, – она смотрит на меня с такой недовольной рожей, совсем не по-единорожьи!

Демонстративно в ответ снова машу рукой перед носом, намекаю, что навозом воняет еще изо рта. Проверяю свое место. Стул чистый, стол тоже не измазан, значит, травля будет другая.

– Можешь начинать бояться, сучка! – выпучив глаза с нарощенными ресницами, Мисс единорог шипит сквозь смешки остального класса.

– Ууу! – изображаю страх. – А ты кексиками какаешь или облачками?

Смешки больше не сдерживаются. В классе раздается откровенный ржач, но быстро сменяется ликованием – в кабинете появляется Тринадцатый и походкой доктора Ливси, под одобрительные восклицания одноклассников, чешет к своей парте. Садится и победно мне улыбается.

Показушник!

Улыбнись, лучше своей Тихоновой, а то её вот-вот разорвёт от злости, а конфетти с пола собирать непросто.

– Вижу, папе не удалось из тебя выбить самовлюбленность, – наклонившись к его парте, шепчу.

– Это у меня в ДНК, Морошка! Могу поделиться путем слюнообмена.

Он по-идиотски играет бровями и выпячивает губы, в ожидании поцелуя.

– Нет уж, спасибо! А то стану, как Тихонова, и заблюю тут все радугой. А ты, кажется, сегодня дежурный?

Наигранно улыбнувшись Иванову, я выпрямляю спину и поправляю принадлежности на парте. Тихонова смотрит на него, не отрываясь, на щеках не румянец, а пятна.

Первые три урока проходят спокойно. Меня никто не трогает, даже на перемене. В столовой тоже на удивление никто не пристает. Только Тринадцатый пялится постоянно, будто я ему денег должна. Может, Мисс единорог пожаловалась и Принц Чарминг* снизошел до меня и самолично разрабатывает план мести? Видно мало вчера отжимался.

Но я тоже не первый год живу и все это уже проходила. А в каждой школе травля одинакова, только лица разные.

*прим.

*прим.(Принц Чарминг (англ. Prince Charming) — главный злодей третьей части мультфильма Шрек. Сын Феи-крёстной. Согласно её плану, именно он должен был вызволить Фиону из заточения, но его опередил Шрек).