ОРЛЫ В ПУСТЫНЕ

Рассказ-приквел к серии «Легионер»

ГОРДОН ДОГЕРТИ

360 год н. э., Безабде, римско-персидская граница…

Река Тигр искрилась под палящим утренним солнцем, извиваясь величавой бирюзовой лентой среди древних дюн, пыли и золотистых скал. Почти во всех направлениях на многие мили тянулась обжигающая пустота. Посреди этой глуши высилась Безабде, римская пограничная цитадель — крепость цвета обожженной глины, замершая на невысоком эскарпе и охранявшая западный берег реки. На круглой крыше юго-восточной угловой башенки двое легионеров Второго Парфянского легиона стояли, опершись на копья и щиты — выкрашенные в цвет бычьей крови, с изображением золотых кентавров. Их гребнистые шлемы и кольчуги сверкали на солнце, точно драгоценные камни.

Фалько прислушивался к игривому журчанию воды, и время от времени до него долетал запах влажного ила, поднимавшийся от самой кромки реки — великолепный контраст с сухим, пыльным духом пустыни. Эти простые вещи уносили его прочь отсюда: от песка и пыли, от призрачной бесконечности за каждым горизонтом, от всех предостережений о том, что скрывается там, вдали, и уже движется сюда. На краткое, блаженное мгновение он погрузился в уютные чертоги памяти, и его ястребиное лицо озарилось полуулыбкой.

Арий заметил это и бросил на него насмешливый взгляд.

— Что это у тебя с лицом? Ты же весь последний месяц только и делал, что кис!

— О доме думаю, — с нежным вздохом отозвался Фалько. — О том, как в последний раз ходил с сыном, с моим Паво, на рыбалку.

В самом слове «последний» было нечто такое, отчего разговор на мгновение замер. Оба легионера отвели глаза, предпочтя снова смотреть на пески.

— Мы гуляли по кварталам Константинополя, — наконец продолжил Фалько. — Покупали горячие караваи и горшочек меда на хлебном рынке на Форуме Константина, а потом выходили через Адрианопольские ворота. Я давал Паво несколько монет, чтобы он купил фруктов на фермах за городскими стенами. Землянику… он обожает землянику. Всего в миле вверх по Золотому Рогу есть славная бухта — полумесяц белого песка, окаймленный гладкими валунами. Мы ловили там макрель, смотрели, как вдали прыгают дельфины, чувствовали горячий летний ветер в волосах и солнце на лицах.

Говоря это, он снял шлем, прижал его локтем к боку и подставил каштановые пряди легкому пустынному бризу. Фалько закрыл глаза, и на миг ему показалось, что он и вправду дома, рядом с маленьким Паво.

Тревожный плач младенца вырвал Фалько из раздумий. Он оглянулся на внутренние кварталы Безабде. Среди лабиринта из глинобитных и мраморных домов там и сям пробивались пальмы. С садов на крышах лениво свисали зеленые лозы. В торговом квартале все еще висели яркие ткани и шелка; когда они трепетали на редком ветру, это порой обманывало зрение — казалось, будто там все еще ходят люди, занятые своими повседневными делами. Но на рынке не было ни души, как не было никого и на улицах. Те, кто не успел бежать из города, забаррикадировались в домах, со страхом ожидая грядущего. В окне ближайшего дома он заметил изможденную мать с плачущим ребенком на руках. «Да пребудут с тобой боги», — беззвучно прошептала она, глядя на него. Были и другие — все смотрели наружу с тем же загнанным выражением лиц. Император провозгласил, что Безабде должна быть удержана во славу Рима, а персы — отброшены ради сохранения престижа империи. Но Фалько знал, почему он на самом деле стоит здесь, на стенах: ради этих матерей и детей, ради тех, кто не может защитить себя сам.

Утвердившись в этой мысли, он уже собирался снова отвернуться к пустыне, как вдруг заметил нечто странное. На одной из плоских крыш стояла фигура. Старуха, сгорбленная, седовласая. Судя по глазам — похожим на молочно-белые сферы — она была слепа. Странно, что она стояла вот так, на открытом месте, а не пряталась, как остальные. Но еще страннее было то, что ее незрячие очи, казалось, были устремлены… прямо на него.

Озадаченный, он перевел взгляд на внешние кварталы города, где то и дело вспыхивала и поблескивала сталь. Три легиона, присланные на защиту города, трудились на укреплениях, открытых площадях и стратегически важных крышах. Дальше всех, на Западном форуме, едва заметным мерцанием виднелся Второй Армянский легион, чьи ряды на бастионах были опасно редкими. Отряд забдиценов, пустынных лучников, усердно тренировался на стрельбище у западных валов, выпуская стрелу за стрелой в раскрашенные мишени. Два дня назад эти смуглые воины местных племен хлынули в город, чтобы поддержать имперскую оборону. Доброе подкрепление.

В центральных кварталах сновали туда-сюда всадники Второго Флавиева легиона; их плащи развевались на скаку, пока они развозили по северным и западным стенам приказы магистра милитум Сабиниана — командующего обороной, который обустроил штаб во дворце в самом сердце города.

— Славное, должно быть, дело — воевать, не вставая с кушетки, — проворчал Арий, косясь на дворец. — За те восемь дней, что мы здесь, этот жирный ублюдок ни разу не высунул носа наружу до ночной прохлады, да и тогда — только чтобы проехать две улицы до винного дома.

— Да уж, правители затевают войны, — криво усмехнулся Фалько, — а расхлебывать их оставляют солдатам.

С этими словами он посмотрел вниз, на ближайший южный плац, где его товарищи по Второму Парфянскому легиону точили свои спаты, чистили доспехи и знаменитого золотого орла легиона под надрывные крики старшего центуриона. Гордый легион… но слишком малый резерв для этих южных стен, подумал Фалько. Он опустил взгляд на камни под своими сапогами. Эта юго-восточная угловая башенка считалась тайным уязвимым местом — эскарп здесь был не таким крутым, хотя со стороны это было не слишком заметно. К тому же каменная кладка отчаянно нуждалась в ремонте. Он топнул по бледным плитам, словно проверяя их на прочность. «Если персидский шторм ударит здесь…» — мрачно подумал он.

— Капеллан спрашивал меня, почему мы, парфянцы, такие хмурые, — сказал Арий, угадав беспокойство друга. — Я ответил, что мы не уверены в этом участке обороны. А он сказал, что Бог укрепит камни под нашими ногами.

Фалько коротко хохотнул.

— Этот христианский священник? Тот еще проныра — я ни единому его слову не верю. С тем же успехом ты мог поговорить с пустынной собакой. Уповай на Митру, старый друг. Бог солдат нас не оставит.

— Пха! — Арий махнул рукой. — Спорим на мех вина, что…

Остаток фразы оборвался, раздавленный далеким «Бум!», который прокатился по земле с южного горизонта, сотряс Безабде и затих со странным треском. Фалько и Арий переглянулись, затем посмотрели на юг; их лица мертвенно побледнели. «Бум!» — звук повторился. Фалько всем сердцем хотел, чтобы это был лишь далекий гром, но до мозга костей знал: это бьют персидские боевые барабаны.

Он медленно поднял шлем с парапета и надел его. Пока он затягивал подбородочный ремень, раздраженный дрожью в пальцах, во рту у него совсем пересохло. Все это время он, не мигая, смотрел на юг. Ничего. А потом… марево дрогнуло, и появилась серебристая точка, словно игла, пронзившая ткань, а затем она начала медленно расширяться, заполняя горизонт. Теперь барабаны рокотали в яростном ритме. Бум! Бум! Бум!

Бам! Слабым отголоском с улиц Безабде донесся колокольный звон.

— На стены! — проорал трибун в перерыве между ударами.

Из каждого квартала города затрубили римские рога. Позади поднялся гвалт офицерских выкриков. Кричали люди, грохотали по плитам сапоги, стучали копыта — теперь уже в галоп. Фалько услышал, как в домах позади захлопываются ставни и как с тяжелым, гулким лязгом деревянные засовы входят в бронзовые скобы, запирая четверо городских ворот. Он бросил взгляд назад. Улицы опустели, если не считать центурий, хлынувших к стенам из глубины города. Странно, но слепая старуха все еще стояла на крыше — молчаливая… наблюдающая.

Грохот кованых сапог усилился, и на куртину по обе стороны от угловой башни Фалько поднялись два десятка легионеров. Они рассредоточились вдоль стен — по бойцу на каждый просвет между зубцами. Еще трое взобрались на крышу башни, чтобы усилить пост Фалько и Ария, принеся с собой запах пота и недоеденной пшеничной каши. По стенам сновали рабы: они тащили охапки дротиков-спикул и кожаные ведра с камнями для пращей. Кое-кто нес горящие жаровни и плетенные из ивовых прутьев сферы размером с человека. Артиллерийские расчеты, тяжело ступая по каменным ступеням, поднимались на восемь надвратных башен города, поднося связки болтов с железными наконечниками к установленным там баллистам. Эти машины походили на огромных железных орлов, чьи клювы гордо целились в пустоту пустыни. Лучники-забдицены разбились на малые группы, за каждой из которых закрепили отдельную башню. К Фалько и Арию прислали шестерых; у каждого за спиной крест-накрест висели два колчана. Они что-то лопотали на своем гортанном наречии, не отрывая глаз от юга. Фалько и Арий знали лишь пару слов на их языке, но когда соплеменники запричитали: «Шахиншах идет! Царь Царей здесь!» — переводчик им не потребовался.

Фалько и Арий молча наблюдали, как серебристая масса на горизонте, выстроившись «бычьими рогами», подошла к Безабде на расстояние мили, вздымая за собой исполинскую стену пыли. Даже слухи не предвещали такой мощи. Казалось, коннице Саваран, лучшим воинам шахиншаха Шапура, нет конца: всадники на высоких, сильных конях, облаченные в куртки из железной чешуи и остроконечные шлемы с колышущимися шаровидными султанами. По обе стороны от могучего конного крыла маршировали две огромные пехотные дивизии: море наконечников копий, плетеных щитов, головных платков и шлемов — бронзовых, кожаных, железных. Каждое подразделение несло свой драфш — шесты с яркими полотнищами красного, зеленого, золотого и синего цветов, на которых были изображены медведи, олени, аспиды и львы. Знамена трепетали на этом серебристом приливе, точно паруса кораблей. Последними из знойного марева выступили колоссальные существа, подобных которым Фалько никогда прежде не видел: звери с гибкими бронированными хоботами, окованными бронзой бивнями и полными лучников кабинками на широких спинах. В перерывах между ударами барабанов слоны яростно трубили. В самом сердце этого воинства зороастрийские маги несли великолепный Драфш Кавиан — стяг высотой с дерево, увенчанный золотым изображением парящего ангела-хранителя, получеловека-полуорла.

Фалько попытался облизать губы, но язык намертво присох к нёбу. Сколько же там персов? Сорок тысяч? Больше? Он оглянулся на стены Безабде. Три легиона и местные лучники — всего не более шести тысяч человек. Но не успел он даже попытаться оправдать этот абсурдный перекос сил, как персидская армия сомкнулась вокруг города, словно руки душителя. Он заметил, что враг притащил с собой сотни лестниц и осадных машин: камнеметы, деревянные осадные башни и тараны. Один таран был просто чудовищным — с бронзовым клювом и покатой защитной крышей; чтобы сдвинуть его с места, требовалось больше сотни потных, закованных в кандалы рабов. По земле скользнули бледные тени. Фалько, не поднимая головы, понял: это не облака, а птицы-падальщики слетаются посмотреть, какое угощение ждет их к закату.

— Проклятье, — выдохнул Арий, переминаясь с ноги на ногу. — Во рту сухо, как в песках, а пузырь раздулся до размеров арбуза. Почему это всегда случается прямо перед схваткой?

— Эх, старое доброе «солдатское проклятие», — отозвался Фалько, стараясь говорить непринужденно, но голос выдал его. Он заметил, что Арий не сводит глаз с гигантского тарана, то и дело поглядывая на камни под ногами. — Не дрейфь. Глянь, куда прет эта дура — к западным стенам. Там эскарп крутой, а стены крепкие. Им его туда ни за что не затащить.

Но пока он это говорил, холодная рука страха сжала и вывернула его внутренности. Как, ну как им выстоять сегодня? Он подумал о маленьком Паво и вдруг почувствовал себя дураком из-за того, что оставил мальчика одного. Дрожащей рукой он потянул за один из кожаных шнурков на шее. На нем висела бронзовая фалера — тонкий диск, воинская награда, размером меньше монеты. Он заслужил её в битве против маркоманов в далеких северных лесах. По краю шла чеканка: «Legio II Parthica». Фалько протянул руку к Арию.

— Возьми, — сказал он.

Арий нахмурился:

— Зачем? Ты её заслужил. Тебя называли безумцем, когда ты бросился в атаку, и героем, когда эта атака решила исход боя!

— Если я здесь лягу, — тихо проговорил Фалько, чтобы не услышали другие, — у Паво никого не останется.

Он умолк и сглотнул; невыносимая тоска по прошлому, по дням перед самым рождением сына, по тем редким мгновениям, когда он обнимал жену, захлестнула его. Роды были тяжелыми, но боги миловали — хотя бы Паво выжил.

— Возьми. Если ты выберешься, а я нет — передай её ему. Я столько всего должен был ему сказать, столько всего он должен знать. Я хочу, чтобы он хотя бы знал, что я думал о нем… в самом конце.

На миг лицо Ария стало мертвенно-бледным, но затем он выдавил из себя ободряющую солдатскую улыбку и выхватил фалеру.

— Вечно ты впадаешь в меланхолию перед боем, — буркнул он с хриплым смешком. — Помнишь те мехи с вином, что мы припрятали? Спорим на мой мех, что к вечеру мы оба будем живы и здоровы, и я верну тебе эту побрякушку.

Фалько улыбнулся в ответ. Таков уж солдатский удел — прятать обжигающий ужас за шутками.

В этот момент персидские ряды замерли плотным кольцом вокруг города, и гром барабанов стих. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь горячим бризом, стрекотом цикад да фырканьем лошадей. Вперед выехала небольшая группа: четверка закованных в железо и скрытых масками гвардейцев-пуштикбанов несла тростниковый трон, спинка которого была украшена веером из павлиньих перьев. На нем восседал Шапур, Царь Царей, облаченный в шафранные и пурпурные одежды и мягкие туфли из телячьей кожи; на голове его высилась пурпурная шапка. Его великолепная борода и длинные волосы темными, лоснящимися от масла локонами ниспадали на грудь и плечи. Потный, бритоголовый прихвостень с голым торсом вышел вперед, остановился перед королем и обратился к стенам: