— В ту пору, еще до Стеньки Разина, гулял на Волге воровской атаман Спиря, по прозванию Бешеный. Уж и точно что бешеный был! Такого я отродясь не видывал. Да и как его земля-матушка держала! Да она, поди, земля-то, и не примет его, окаянного! Был он родом из детей боярских, да только царской службы не служил, царским воеводам пятами покивал, и был таков: все считался в нетях, а братья его, у него было их четверо, все были в естях. Каждую весну собиралась его станица понизовой вольницы: как весна, так и кличет клич: «Эй вы, голые и босые, кнутом сеченные, катом меченные, холопы боярски и рейтары царски! Валите в мою станицу, по Волге-матушке гулять, зипуны добывать!» Ну и сыпанут к ему голутвенные да отчаянные, что осы на мед. А станы его были по Волге по всей, и в Жигулевых горах, и под Лысковом, и под Макарьем, и пониже Саратова, и повыше Царицына. Соберется это станица Спирина, не одна сотня голутьбы, не две и не четыре, а в тысячу шапок и больше того, соберется эта галичь, а косные лодочки у него давно готовы, вверх пузом лежат по жигулевским яругам, слетелось воронье драное да рваное, кто с ружьем, с ножом за поясом да за онучкой поворозкой, кто с кистенем, а кто и просто с дубиной да осиной, возьмут в руки Яровы весельца, грянут весновую службу, ну и пошла строчить строка кровавая: как к городу либо к боярской усадьбе, и пошел по крышам да по подклетью летать «красный петух», красными крыльями до неба машет, «кукареку» поет от зари до зари. А Спиря кричит: «Добывай, братцы, зипуны с плеч боярских да с подьячих, крапивного семени, а коли зипуны не посымаются с плеч, с кожей сымай!» Хоть и боярское отродье сам-от атаман, а готов был всех бояр да подьячих в ложке воды утопить и эту воду выпить.

— Насолили, должно, эти бояре ему.

— Был пересол, это правда. Бегал он однова от службы; в нетях был, это еще смолоду, когда только женился: с год эдак пожил с женой, ребеночка прижил с ею, дочку, а тут вести пришли, чтоб все дети боярские в поход снаряжались. Братья-то ево в естях объявились, а он в нетях, на низы, на Волгу сошел. Долго ли, коротко ли нетовал, а об молодой жене не забывал, все тянуло его повидать ее и с дочкой. Вот однова он и нагрянь в свою вотчину, да ночью, чтоб никто из холоней не видал да воеводе не донес. Приходит. Дело было летом. Так да эдак, пробрался он к своему двору, прополз садком к светелке, где жила его жена. Коли слышит, под ракитовым кустом что-то шушукает. Он по-за кустом, словно еж, пробрался да и слушает… «Настенька, — говорит, — разлапушка, а что, — говорит, — коли твой постылый из нетей воротится?» — «Не знаю, — говорит она, — соколик мой, что и будет со мной: останется одно, — говорит, — со крутого бережочка да в Оку реку». — «Что ты! — говорит он. — Не моги и думать об этом! Мы, — говорит, — лучше сделаем его в нетях на веки вечные». — «Как же это? — говорит она. — А коли придет?» — «Тут-то мы ему нетей и поднесем: так на тот свет в нетях и уйдет». А он все слышит. «А, — говорит, — змея подколодная! Так я же вас в нетях сделаю, а сам останусь в естях». Да тут же и положил их на месте. Его бросил под кустом, а у нее голову отрубил и унес с собой.

— С кем же это она, подлая, снюхалась?

— С его ж воеводой, с Мышецким князем.

— Поделом им.

— Поделом! Эх ты рыбин сын! А сам нетто не нюхал чужих жен?

— Нюхать нюхал, да не попался.

— То-то! А попадись-ка…

— Да полно спорить, дядя Серега, сказывай дальше… Ну, отсек ей голову?

— Отсек голову да и приносит к своим молодцам, на Волгу. «Смотри, — говорит, — братцы, какова у меня женушка красавица! Соскучился по ее красоте, да вот, — говорит, — и принес с собою». А она, сказывают, точно была красавица. Вот он велел молодцам заострить палю осинову, взоткнул на палю голову женину да и говорит: «Плюйте, братцы, атаманской жене в мертвые очи». Как сказал, так и сделали молодцы: каждый подходил к мертвой голове и плевал ей в лицо, а иной, горяченький, так и пощечину давал покойнице. Натешившись такою забавочкою вдоволь, и ну лютовать Спиря! Уж и лютовал же! Лет пятнадцать — шестнадцать ни проходу, ни проезду не было по всему низовью, а особливо доставалось боярам да воеводам. А голову женину не оставил на пале, а взоткнул ее на таманской лодке, на мачту: так с жениной головой и лютовал по Волге. Я сам эту голову видел…

— Что ты, дядя! Как!

— Костяк один белел на мачте: мясо-ту и глаза и всё черви съели, а волосы ветром разнесло, и остался только голый череп да челюсти с белыми зубами… В ту пору у нас с ним бой был на воде, на Волге. Уж и чёсу же он нам задал! Всех перебил, что было у нас Стрельцов, да перетопил, и воеводу Беклемишева на мачте под жениной головой повесил. Меня в ту пору Бог спас, доплыл до берега, да из-за кустов уж, из-за верболозу, и видел, как воеводу вешали.

— А что после с им, с этим Бешеным Спирей, было?

— А было то, что никому не дай Бог… Гулял он эдак десятка полутора годков по Волге, перегубил душ христианских несосметимое число, да и говорит однова молодцам: «Скучно мне, братцы, без жены… Вон женушка моя высоко живет, не достать ее, а вдовцом мне стало тошно жить: либо жену добыть, либо в Ерусалим итить, либо в Соловки посхимиться; а то так мне жить опостылело, — говорит, — и кровь-де христианская не радует». — «Ладно, — говорят молодцы, — исполать тебе, батюшка атаманушка, Спиридон Иванович: умел нас в люди вывести, нарядить в зипуны да кафтаны цветные, сослужим и мы тебе службу, добудем полюбовницу, да такую, чтобы краше ее на Руси не было». И махнули в верховые города, благо все низовье облупили дочиста и всех баб и девок и дочерей воеводских перебрали. Долго ли, коротко ли рыскали они по верховым городам, коли приезжают в стан и привозят атаману такую красавицу, какой и в сказках не бывало, боярскую дочь из-под Мурома. Как увидал атаман ее, так и задрожал: словно то была его жена покойница, только еще краше. Жаль ему стало бедной, в первый раз пожалел душу христианскую и говорит: «Жаль мне тебя, красавица боярская дочь, я хочу-де воротить тебя к отцу-матери: кто-де будут твои отец, матушка, какого-де ты роду-племени?» — «У меня, — говорит девица, а сама плачет, — у меня нет ни батюшки, нет ни матушки: я-де кругла сирота». — «А кто были, — говорит он, — твои родители и откедова ты родом?» — «Я, — говорит она, — из-под Мурома, из роду Хилковых…» Атаман так и вскочил, как обожженный. «Хилковых!» — «Да, — говорит, — Хилковых». — «А которого Хилкова?» — «Спиридон Иваныча», — говорит она. «Так ты Оленушка?» говорит, а сам весь дрожит. «Оленушка», — говорит она и сама руки ломает. «Так вон, — говорит, — посмотри на мачту, — а на самом лица нет, — смотри, что-де видишь?» Девица взглянула вверх, да так и помертвела. «Это, — говорит он, — твоя матушка родима — это я-де убил ее и голову взял с собой, по Писанию: «Бог-де соединил, человек да не разлучает». Девица молчит — чуть жива. «А знаешь, — говорит он, — Оленушка, кто я тебе довожусь?» Она молчит, только дрожит, что осиновый лист. «Я, — говорит он, — твой родитель, Спиридон Иванов, сын Хилков, а ныне воровской атаман Спиря Бешеный, хотел взять тебя, дочь свою родную, себе в полюбовницы. Да как схватит себя за волосы, да как захохочет!.. А она-то, уж и Бог знает, что с ней сделалось, как глянет на мачту-ту, на материну голову, да на отца, как тот, с горя должно, сбесился, да перекрестилась, да со всего размаху в Волгу…

— Что ты! Ах, бедная сиротка! Ну и что ж?

— Только пузыри пошли…

— И не пымали?

— Где пымать!

— Ну а он?

— Он хотел было туда ж за дочкой, да молодцы не пустили, связали… А там, как пришел в себя, достал с мачты женину голову и был таков!

— Как? Пропал?

— Пропал без вести. Одни сказывали — в Ерусалим пошел молиться, другие — что утопился.

— Я здесь! Я — Спиридон Иванов, сын Хил ков, не пропал и не утоп! — раздался вдруг словно из-под земли глухой голос. — Здесь я!

Стрельцы оцепенели от этого голоса и от этих слов. Они сидели в окопах, подведенных почти к самым монастырским стенам, и отдыхали после земляных работ, готовясь к приступу на следующее утро и слушая рассказы бывалого человека, старого стрельца, не раз бившегося на Волге с попизовою вольницею, в том числе с шайками атамана Спири Бешеного, а потом попавшего в водоливы к Стеньке Разину. Самый рассказ Чертоуса — так звали старого стрельца — подготовил слушателей к чему-то страшному, и вдруг этот подземный голос!.. Многие из стрельцов крестились, с испугом озираясь кругом; другие вскочили, чувствуя, что подземный голос выходил как будто у них из-под ног…

— Чур! Чур! Чур! Наше место свято! Ох!

— Аминь! Аминь! Аминь! Рассыпься!

— Помилуй мя, Боже, по велицей… охте мне!

Под покровом вечерних сумерек стрельцы, сидевшие за окопами, не заметили, как во все время рассказа Чертоуса из-за камня, нависшего над морем, и из-за древесных корней и зеленого моха смотрели два блестящих глаза, по временам вспыхивавшие, как у собаки, зеленым фосфорическим блеском.

— Это нечистый дух либо водяной, — говорили иные стрельцы, глядя на воду и невольно вздрагивая.

— Нет, это ев о душа бродит, земля ев о не принимает, — пояснил Чертоус.

— То-то! Не надо было поминать его не в добрый час.

— А как было знать его! Кабы знатье — вестимо что…

Где-то в ночной тишине заплакала чайка… Что-то проснулось в воде… Опять словно плач протяжный над морем, и опять тихо…

— Это, поди, она плачет чайкою, Оленушка, что утопла…

— Матушка! Матушка! — окликает Оленушка Неупокоева спящую мать.

— Ты что, дитятко? — спрашивает сонный голос.

— Мне страшно что-то.

— Чего страшно, глупая? С нами крестная сила.

— Вон кто-то за окном царапается.

— То голуби спросонья крыльями.

— А это кто плачет?

— Чайка, али не слышишь?

— Да, слышу, чайка.

— Что ж ты не спишь?

— Я сон видела… я летала над морем… лечу это и стала падать в море, ух!

— Это к росту, глупая.

— А меня из воды Спиря вытащил…

— Ну, чего ж еще! Перекстись истово, сотвори молитву Исусову и спи.

— Жарко… в окно кто-то глядит…

— Что ты! То бузиновая ветка… Придвинься ко мне ближе и баинькай, глупая…

— Ох? Что это!..

Это грянула с сторожевой башни вестовая пушка, и глухой гул ее, казалось, отскочив от монастырских зданий, покатился по морю. Вздрогнули кельи, и сонный монастырь ожил: и ратные люди, и черная братия спешили к монастырским стенам, крестясь и спрашивая друг друга, что случилось, хотя каждый догадывался, что случилось что-то недоброе.

В самом деле, над монастырем висела страшная опасность. Стрельцы, сделав в одном месте подкоп, под защитою которого они могли подобраться под самую стену, и протащив туда до десяти лестниц, ночью приставили эти лестницы к стенам, плотно, лестница к лестнице, и, пользуясь сном часового в этом месте, полезли на стену. Так как лестницы приставлены были одна бок о бок к другой, тесно, чтобы на одном этом пункте сосредоточить силу нападения и стойко выдержать сопротивление на стене, в случае если монастырь вовремя проснется, то казалось, что на стену взбиралась сплошная масса людей, сверкавших в темноте бердышами. Монастырь был на краю гибели. Уже верхние стрельцы, во главе которых взбирался старый Чертоус, почти касались верхушки стены. В монастыре была мертвая тишина, все спало.

Не спал один человек: это был Спиря юродивый. Из своей подземной засады, из «печерушки», он высмотрел, что враги подкопались под самую стену. Он видел, что готовится что-то. Когда он из своей засады, напугав стрельцов словами «я, Спиридон Иванов, сын Хилков, здесь», пробрался в монастырь и оттуда на стену, он увидел, что лестницы были уже приставлены и стрельцы взбирались по ним. Выждав, чтобы они подобрались выше, он разбудил часового, стоявшего у вестовой пушки, и, велев ему приложить фитиль к затравке, остановился у самого края стены.

Пушка грянула… Дрогнули лестницы, сверху донизу покрытые стрельцами, и стрельцы дрогнули. Подняв головы, они, при свете северной весенней ночи, с ужасом увидели наверху, над самыми их головами, страшного человека с черепом в руках…

— Я, Спиридон Иванов, сын Хилков, здесь, а вот женина голова! — раздался знакомый стрельцам голос, который еще недавно привел их в ужас.

Вслед за возгласом сухой костяк черепа с треском ударился в голову Чертоуса.

— Ох, батюшки! Мертвец! Это он! — И Чертоус навзничь полетел с лестницы.

Неожиданный пушечный выстрел, страшный возглас со стены, отчаянный крик Чертоуса произвели общее смятение: на стрельцов напал ужас; они падали с лестниц, сбиваемые верхними товарищами и увлекая нижних…

— Батюшки! Мертвецы на стене! Нечистая сила! — слышались испуганные крики.

За ними следовали стоны падающих, нарывающихся на острия копий и бердышей. Стрельцы, раненые и здоровые, падали один на другого, давили раненых, душили своею тяжестью здоровых, упавших раньше. Кучи народу, кричащего и стонущего, барахтались под стенами. А на стенах не умолкал страшный голос:

— Я здесь! Сарынь на кичку! Го-го-го-го! Здесь-здесь я!

Когда монастырские ратные люди и черная братия, всполошенные вестовою пушкою, выбежали на стену, те из стрельцов, которые не были ранены при падении или не получили никаких тяжких повреждений, успели спрятаться за окопы, а те, что были ранены или тяжко ушиблись, отчаянно метались под стеною и стонали.

Старый Никанор, выбежавший на сполох в одном подряснике и босиком, поняв, в чем дело, широко перекрестился и поклонился юродивому.

— Господь Бог наградит тебя на небесах, и святая обитель будет молиться за тебя вечно! — сказал он, целуя руку юродивого.

Но этот вырвался и побежал к лестницам.

— Ох-ох-ох! — кричал он. — Головушка моя упала! Охте мне, оо!

И он стремительно стал спускаться со стены по лестнице. Все с недоумением смотрели, что из этого будет. А что, как стрельцы опомнятся и схватят его? Но юродивый недолго оставался под стеною: он поднял что-то с земли и снова стал взбираться по лестнице. В руках у него оказался знакомый всем череп…

Скоро ратные люди встащили на стену все лестницы осаждающих. Ударил колокол, и братия сыпанула в собор, словно пчелы в улей, служить благодарственный молебен.