— Авдотья, куда вы меня ведёте? Я дороги не разберу… Хотя тут, вероятно, её и нет вовсе.

— Ступай давай и не калякай.

Лунный свет, холодный и призрачный, разливался по заснеженному лесу, выхватывая из темноты причудливые силуэты деревьев. Их ветви, укутанные пушистыми шапками снега, казались застывшими в немом танце. К лунному сиянию добавлялся дрожащий луч фонарика на телефоне — он то и дело нырял в сугробы, вычерчивая на белом полотне неровную дорожку.

Вадим шёл, утопая в снегу, прислушиваясь к хрусту под ногами и тихому шелесту ветра в ветвях. Время тянулось бесконечно, и каждый шаг давался всё труднее — словно лес не хотел отпускать путников, испытывая их на прочность.

Но вот, после долгого пути, деревья расступились, и перед Вадимом открылся неожиданный вид. В глубине заснеженной чащи, словно сошедший со страниц старой сказки, окутанный звездным небом, заснеженными елями стоял маленький домик. Он прижался к земле, слегка покосившись, будто устал держать на себе груз прошедших лет. Время явно не щадило его: сломанные ставни, треснувшее окна, крыша, до самых краёв укрытая снежным покрывалом.

И всё же в этом заброшенном уголке теплилась жизнь. В окнах мерцал тёплый свет — не электрический, а живой, дрожащий, от горящей свечи. Из трубы поднимался тонкий столб дыма, растворяясь в морозном воздухе. А вокруг, в безмолвном вальсе, падали снежинки — будто крошечные танцовщицы, исполняющие вечный зимний танец.

Вадим замер, заворожённый этой картиной. В голове сами собой всплыли детские воспоминания о сказках, о волшебстве, о чём‑то давно утраченном, но всё ещё живущем где‑то в глубине души.

— Ты привела меня к дому Деда Мороза и Снегурочки… — прошептал он, с насмешкой и легкой иронией в голосе.

Бабка потупила взгляд, словно взвешивая в уме невысказанные слова, и тихо ответила:

— Почти… — и не дожидаясь реакции, двинулась дальше.

Дверь, не заперта, отозвалась протяжным скрипом — будто старый дом ворчал на незваных гостей. Авдотья переступила порог, и Вадим последовал за ней.

Внутри время будто остановилось много лет назад. Воздух стоял густой, пыль покрывала всё: скрипучие половицы, покосившиеся стулья, ветхие полки с рассыпающимися книгами. Паутина, словно седые пряди, свисала с потолка, колыхаясь от малейшего движения. В углах притаились тени, будто живые существа, сторожащие тайны этого места.

В дальнем углу, рядом с духовой печкой, мерцал тусклый свет. Он выхватывал из полумрака фигуру маленькой старушки. Она сидела, сгорбившись, на низенькой скамье, и в её кривых пальцах медленно крутилась нить. Лицо её, изборождённое глубокими морщинами, казалось вылепленным из воска — бледное, почти прозрачное, с пронзительными, неестественно яркими глазами. Длинные черные волосы, спутанными прядями падающие на плечи, местами слиплись от времени. На ней было старое, выцветшее платье, залатанное грубыми стежками, а на коленях лежал клубок тёмной пряжи, будто сотканной из самой тьмы. Из-под платья торчали маленькие куриные ножки, то и дело цокая коготками от раздражения.

— Чего опять припёрлась? — голос её прозвучал резко, как треск сухого сучка, но в нём не было злости — лишь усталая раздражённость человека, которого слишком часто тревожат по пустякам.

— За книгой. Я помню, что у Ляпы была книга по некромантии, — тихо, но твёрдо произнесла Авдотья.

— Была, — коротко бросила старушка, не отрывая взгляда от нити в своих руках. Её пальцы продолжали методично крутить клубок, будто она вязала не полотно, а саму судьбу. — Тут тебе не библиотека! — проскрипела кикимора, и в её голосе прозвучала едкая насмешка.

Не дожидаясь ответа, она пружинисто подскочила к печи. Движения её были удивительно ловкими для столь неказистой на вид старушки: ни секунды промедления, ни одного лишнего жеста. На печи тихо побулькивал чайник, рядом на крючках висели холщовые мешочки с травами. Кикимора ловко подцепила один, развязала узелок и, прищурившись, высыпала горсть сухих листьев в кипящую воду. Воздух тут же наполнился терпким ароматом трав.

Авдотья, стоявшая у двери, молча достала из кармана мятные карамельки и бросила их кикиморе. Конфетки звонко раскатились по полу.

Мара метнула на них быстрый взгляд — сначала недоверчивый, потом заинтересованный. В следующее мгновение она уже шустро, словно юркая обезьянка, скользнула по полу на своих куриных ножках, собрала карамельки и деловито спрятала в карман. Одну вытащила, внимательно рассмотрела, будто оценивая её ценность, затем аккуратно развернула обёртку. На лице её расцвело выражение абсолютного удовлетворения, и конфетка отправилась в рот.

Не теряя ни секунды, кикимора резко вскочила и направилась к книжному шкафу. Тот выглядел поистине впечатляюще — настоящий осколок ушедшей эпохи. Массивные резные дверцы, потемневшее от времени дерево, едва уловимая патина старины.

За стёклами теснились старинные книги — множество томов в кожаных переплётах, украшенных золотым тиснением. Переплёты были разных цветов, но оттенки казались приглушёнными, словно покрытыми лёгким налётом времени. То ли это была вековая пыль, бережно оседавшая на корешках, то ли изначальный замысел мастера, задумавшего создать не яркую, кричащую коллекцию, а сдержанное собрание мудрости, проверенной веками.

Каждая книга выглядела как сокровище: потёртые уголки, слегка выцветшие надписи, плотные страницы, хранящие в себе тайны давно минувших дней. Шкаф словно дышал историей — молчаливый свидетель множества поколений, бережно хранивший знания, которые могли бы исчезнуть, если бы не его надёжные полки.

Кикимора пружинисто вскочила на массивный книжный шкаф — движения её были удивительно ловкими, почти акробатическими. Не теряя ни секунды, она принялась рыскать среди потрёпанных томов, проводя кривыми пальцами по корешкам, словно считывала невидимые надписи. Её глаза, острые и блестящие, внимательно скользили по рядам книг, пока наконец не остановились на искомом.

С торжествующим писком она ухватила нужный том и выдернула его. Книга упала на пол с гулким, внушительным стуком, от которого вздрогнули даже пыльные паутинки в углах.

Авдотья невольно наклонилась, чтобы рассмотреть находку. Перед ней лежала массивная книга в чёрном кожаном переплёте. Но кожа была не гладкая, а будто сотканная из лоскутов — неровная, с грубыми швами, словно сшитая из кусков разных шкур. В самом центре переплета, зашитый толстыми вощёными нитками, зиял… глаз. Настоящий человеческий глаз, застывший под закрытым веком.

Кикимора, не обращая больше внимания на книгу, ловко спрыгнула со шкафа и направилась к печи, шурша подолом своей бесформенной юбки.

Авдотья, с трудом оторвав взгляд от жуткого «украшения» книги, подняла том с пола. Кожа под пальцами оказалась холодной и слегка липковатой, будто книга хранила в себе чьё‑то невысказанное отчаяние. Она осторожно положила её на стол, стараясь не касаться глаза.

— Принеси свечу, — обратилась она к Вадиму, голос её прозвучал чуть тише, чем обычно.

Вадим, стоявший чуть поодаль, вздрогнул от неожиданности. Он медленно подошёл к подоконнику, взял дрожащими пальцами тонкую восковую свечу и направился к столу. Когда он приблизился, его взгляд невольно упал на книгу.

И тут он замер.

Глаз… двигался.

Зрачок под полуприкрытым веком медленно, почти незаметно, перемещался из стороны в сторону, словно пытался сфокусироваться на чём‑то далёком, невидимом для человеческих глаз. Веко подрагивало, будто вот‑вот поднимется, обнажив всю глубину этого жуткого ока.

Вадим почувствовал, как по спине пробежал ледяной озноб. Он хотел отступить, но ноги словно приросли к полу. Всё, что он мог — смотреть, как зрачок продолжает свой бесконечный путь по мутной радужке, будто ищет его душу.

Чайник на печи зашумел, издавая размеренное, убаюкивающее бульканье, и из‑под крышки вырвался густой пар, наполнив избу влажным, душистым туманом. Кикимора, не теряя ни секунды, ловко подскочила к полке, где в ряд выстроились глиняные кружки. Движения её были стремительными, почти танцевальными: пальцы с кривыми ногтями ловко подхватили три чашки, и вот уже в них с тихим плеском полился горячий отвар.

Аромат разнёсся по комнате мгновенно — густой, обволакивающий, словно тёплое одеяло. В нём сплетались десятки оттенков: пряная корица, тягучий мёд, сочная малина и ещё что‑то неуловимое, сладкое, будто капля летнего солнца, сохранённая в каждой травинке. Запах проникал в самые дальние уголки избы, оседал на одежде, на волосах, наполнял лёгкие, заставляя на мгновение забыть обо всех тревогах.

Вадим, который ещё недавно дрожал от холода после блужданий по кладбищу, почувствовал, как по телу разливается блаженное тепло. Он едва сдерживал счастливый вздох — настолько остро ощутил контраст между недавним пронизывающим холодом и этим внезапным, почти сказочным уютом. Когда кикимора молча поставила перед ним кружку, он едва не заскулил от благодарности, но вовремя сдержался, лишь сглотнул и осторожно обхватил чашку ладонями, впитывая тепло.

Кикимора не утруждала себя любезностями — просто налила отвар, подхватила свою кружку и уселась прямо на край стола рядом с зловещей книгой, скрестив тощие ноги. Её глаза, блестящие и настороженные, то и дело косились на зашитый глаз на переплёте, будто она ждала от него подвоха.

Авдотья и Вадим последовали её примеру. Авдотья села молча, лишь слегка кивнула, принимая напиток, а Вадим осторожно пригубил отвар. И тут же замер.

Вкус оказался невероятным.

Он закрыл глаза, пытаясь уловить все оттенки. Каждая нотка отвара звучала чётко, но вместе они сливались в гармоничную мелодию, от которой на душе становилось легко и спокойно. Тепло медленно разлилось по груди, опустилось к животу, проникло в кончики пальцев. Напряжение, сковывавшее тело после всех пережитых ужасов, начало таять, словно лёд под весенним солнцем.

Он сделал ещё один глоток, уже медленнее, наслаждаясь каждым мгновением. В этот момент, в этой старой избе, где пахло травами и тайной, а за окном царила непроглядная ночь, мир вдруг показался чуть более приятным.

Авдотья не сводила взгляда с книги. Её пальцы, будто против воли, то приближались к переплёту, то отступали — словно она пыталась нащупать невидимую границу, за которой начиналась опасная магия. Чёрная кожа под её ладонями казалась живой: чуть пульсировала, будто дышала, а зашитый глаз подрагивал, словно пытался приоткрыть веки.

— Чего вы ждёте, Авдотья? — не выдержал Вадим, голос его дрогнул от нетерпения и тревоги.

Она медленно подняла глаза, и в её взгляде читалась напряженность.

— Книгу не открыть так просто, — произнесла она тихо, но каждое слово звучало весомо, как заклинание. — Чтобы её раскрыть, надо открыть глаз. Но если он увидит первого — отнимет его жизнь и запечатает в книге некроманта. Навсегда.

В избе повисла гнетущая тишина. Даже кикимора, до этого безмятежно попивавшая чай, замерла.

— Во дела! — выдохнул Вадим, невольно отступая на шаг. — А как её тогда открыть‑то?

Кикимора, словно очнувшись, шумно отхлебнула из кружки, затем с хрустом разгрызла карамельку.

— Ляпа хитростью её открывала, — проговорила она, растягивая слова. — Но какой — я не скажу. — Она подмигнула, явно наслаждаясь моментом, и снова приложилась к чаю.

Вадим нахмурился, мысли метались в поисках решения. Внезапно его осенило.

— Авдотья, а что если зеркало поднести? — выпалил он.

Кикимора поперхнулась, задела кружку — чай плеснул через край, капли разлетелись по столу.

— А что, давай, тащи его сюда! — воскликнула Евдокия, и в её голосе прозвучало нечто похожее на азарт.

Вадим невольно вспомнил миф о Медузе Горгоне — о том, как её смертельный взгляд обращал в камень всякого, кто осмеливался взглянуть ей в глаза. Но храбрый Персей победил чудовище, используя зеркало щита…

Они быстро нашли небольшое зеркало — старое, с помутневшей амальгамой, но достаточно ясное, чтобы отразить. Вадим осторожно поставил его напротив книги, стараясь не смотреть прямо на зашитый глаз.

Авдотья достала тонкую шёлковую нить, её пальцы дрожали, но движения оставались точными, выверенными. Она ловко подцепила ниткой край века, медленно потянула…

Глаз раскрылся.

Зрачок, мутный и зловещий, уставился прямо перед собой — но увидел лишь своё отражение в зеркале. На мгновение он замер, будто пытаясь осознать увиденное, затем закатился, словно разочарованный.

И тут же раздался тихий, но отчётливый щелчок. Книга дрогнула, её переплёт слегка разошёлся, обнажая пожелтевшие страницы.

Авдотья медленно, почти благоговейно, приподняла крышку. Перед ними лежал древний манускрипт — тайны, запертые веками, наконец, приоткрыли свой покров.

Внутри книга оказалась настоящим сводом мрачных откровений. Страницы, пожелтевшие от времени и пропитанные едва уловимым запахом тления, были щедро украшены рисунками — жутковатыми, но исполненными с пугающей тщательностью. На них застыли мертвецы в разных стадиях разложения: кто‑то с запрокинутой головой и остекленевшими глазами, кто‑то со скрюченными пальцами, будто всё ещё цеплялся за жизнь. Тени на рисунках казались живыми — они шевелились при движении пламени свечи, словно пытались вырваться из двухмерного плена.

Авдотья осторожно перелистывала хрупкие листы, пока не нашла нужную страницу. Вверху витиеватым почерком, будто выписанным чернилами из пепла, значилось:«Вызов покойников». Ниже шёл текст — не прозаический, а словно заклинание, облечённое в стихотворную форму:

Прочувствуй холод последних минут,Дыханье жизни, что вот‑вот уйдёт.Впусти в себя их боль и страх,Пусть станет частью тебя их прах.

Вадим, не отрывая взгляда от страниц, нервно сглотнул. Затем, словно очнувшись, повернулся к кикиморе:

— Можно эту книгу забрать?

Кикимора медленно поставила кружку на стол. Звук получился неожиданно громким в напряжённой тишине. Она склонила голову, изучая парня своими пронзительными, не по‑старушечьи острыми глазами.

— Можно, — протянула она, — но сперва докажи, что ты достоин. Как вызывать сумеешь — так и бери. А пока что… нет.

Затем она перевела взгляд на Авдотью. В этом взгляде читалось нечто большее, чем просто слова — целая история, скрытая от посторонних ушей. Кикимора произнесла тихо, почти шёпотом, но так, чтобы обе стороны услышали:

— Мороз крепчает.

Эти слова повисли в воздухе, словно ледяные кристаллы. Авдотья едва заметно кивнула — видимо, смысл фразы был ей понятен. Вадим же ощутил лишь холодок вдоль позвоночника, но спросить ничего не успел: кикимора уже отвернулась, будто разговор был окончен.