Наш разговор прервала череда странных звуков, доносившихся издалека. Сначала раздался громкий плеск, словно киты снова и снова выпрыгивали из воды, а затем послышались пронзительные крики. Я сперва принял их за вопли существ вроде того белого зверька, убитого Дирком Питерсом. Отдалённый шум всё не стихал. Мы поспешили обратно сквозь вулканические испарения, напрягая слезящиеся глаза, чтобы хоть что-то разглядеть.

Выбравшись на чистый воздух, мы увидели, что «Оса» по‑прежнему стоит на месте. Расстояние было ещё слишком велико, чтобы разглядеть людей. Всплески и крики прекратились. Я побежал по пляжу. На мгновение мне показалось, что я вижу какие-то бугры, как будто несколько человек быстро ползали взад-вперед возле нашего котла, оставленного на берегу… но зачем им это было нужно? Волны у места нашего недавнего пиршества бушевали с необычайной силой. Я побежал туда со всех ног, Арф и Питерс мчались следом.

Опрокинутый котёл отмечал место, где мы оставили наших товарищей. Костёр потух, залитый водой. Моряки сложили собранные нами чудесные раковины в четырёхстороннюю пирамиду высотой в шесть ярусов. Повсюду валялись тушки подвяленных кальмаров, а также три наши шлюпки, бочонок рома и несколько сапог и курток. Но никаких следов пятидесяти с лишним человек, с которыми мы пировали меньше часа назад, не было.

Я окликнул корабль, но ответа не последовало. В двух местах океан яростно бурлил, и толстые оранжевые стебли водорослей, казалось, извивались со зловещим умыслом… извивались и с плеском подбирались всё ближе.

У Арфа вздыбилась шерсть на загривке. Почуяв что-то по-настоящему зловещее, я со всех ног бросился к тому самому холму, на который мы с Отой забрались раньше. Но Питерс, свирепый Питерс, схватился за нож и шагнул к кромке океана, чтобы получше разглядеть странные движения в волнах. И вдруг – оранжевое, похожее на канат щупальце метнулось из воды и захлестнуло его шею!

Лишённое присосок щупальце, похожее на стебель гигантской морской водоросли, было абсолютно гладким и очень гибким. Оно показалось мне каким-то знакомым.

Но в отличие от тех пятидесяти с лишним несчастных, что недавно стали жертвами, Питерс был настолько быстр и ловок, что смог отрубить удерживавшее его гигантское щупальце, перепрыгнуть через следующее, пытавшееся хлестнуть его по ногам, и одним плавным движением отсечь третье, последнее щупальце, обвившееся вокруг его талии. Щупальца были повсюду на протяжении тридцати ярдов пляжа, метались из стороны в сторону и свивались в петли, точно змеи. Мы с Арфом уже забрались на холм. Остальные трое все еще были далеко внизу. Маленький, но могучий Питерс бежал вверх по склону, торжествующе улюлюкая и размахивая куском гигантского раковинного кальмара размером с хороший окорок… ибо нападавший на него монстр был именно им.

С вершины холма нам всё было прекрасно видно. Огромные пятна оранжевых водорослей между нами и кораблем на самом деле оказались головными пучками щупалец двух гигантских аммонитов, которые, скорее всего, были родителями тех крошечных созданий, чьи раковины мы так усердно запасали! Разумеется, я и раньше видел подобные щупальца; ведь за ужином я сжевал десятков восемь их уменьшенных копий! Если у каждого из этих гигантских раковинных кальмаров на этой стадии развития была такая же раковина, как и у мелких… какой невероятной ценностью она бы обладала. В такой можно было бы жить! А сколько мяса…

Но подобные мысли были чистым безумием. Как нам теперь вернуться на корабль? Самый прямой путь лежал прямо между двумя гигантскими раковинными кальмарами, лежащими у нашего берега. Более того, как оказалось, оба наших корабельных якоря зацепились за тела этих существ. Если они уйдут в глубину, то либо разорвут якорные тросы, либо утянут корабль на дно. Я вспомнил, что лот Балкингтона так и не нащупал здесь дна. Бедный Балкингтон!

Ота, Эдди и Иеремия присоединились к Питерсу, Арфу и мне на вершине холмика. Я указал им на то, как пятна оранжевых «водорослей» складываются в очертания двух громадных аммонитов. Стало очевидно, что они временно обосновались здесь для выведения потомства, и мелкие раковинные кальмары были их детёнышами.

– Возможно, они явились из Полой Земли, – заворожённо произнёс Иеремия. – Быть может, здесь вообще нет дна. Только подумайте, мы можем стоять на краю бездонного провала, ведущего на ту сторону!

– Смотрите, – с содроганием сказал Эдди. – Они нас видят.

И действительно, каждое из существ подняло над водой два огромных стебля с глазами. Толстые и серые, они торчали вверх, как причальные сваи, и на каждом из этих медленно покачивающихся столбов красовалось блестящее черное глазное яблоко диаметром ярда в два. Это были те самые чёрные округлые бугры, которые я мельком заметил, когда мы бросали якорь. Было жутко чувствовать на себе их пристальный взгляд.

– Сожрали столько народу, а теперь и нас сожрать хотят, – медленно проговорил Ота. – Надо убираться отсюда.

За нашим холмом простиралась изрезанная ручьями долина, а за ней – каменистая осыпь, ведущая к грозной ледяной стене. Мы расположились у ручья и попытались обдумать наше положение.

– Единственный выход – воздушный шар, – сказал Иеремия.

– Или корабль, – подал голос Эдди. – Разве мы не можем просто уплыть на нём обратно?

– Пятерым управиться с «Осой»? – хмыкнул Питерс. – И трое из нас – джентльмены! Вряд ли, мистер По.

– Но у нас всё ещё есть шлюпки, – вмешался я. – Мы обогнём чудовищ на вёслах и поднимемся на борт «Осы» с кормы. Мы обязаны это сделать. Ведь воздушный шар там, на корабле.

– Смело сказано, – одобрил Иеремия.

– Я в шлюпку больше не сяду, – отрезал Ота.

– Нам нужно держаться вместе с ними, Ота, – осадил его Питерс. – Если они запустят воздушный шар без нас, то могут и не подобрать. Помни, для них мы всего лишь цветной сброд.

– А как же я? – спросил Эдди.

– Будешь грести вместе со всеми, – отрубил Иеремия. – Самое время тебе снова начать приносить пользу, Эдгар. Выдвинемся в полдень, когда солнце будет на севере. Именно в это время суток корабль подошёл к берегу. Тогда монстры вели себя смирно.

Мы немного поспали, а оставшееся время провели, убив ещё четырёх белых краснолапов. Питерс засел на дне лощины позади нашего холмика, а все остальные служили загонщиками: трясли каждый куст и заглядывали в каждую нору. Мы освежевали зверей и сохранили мясо, а также шкуры – с лапами и головами.

Наконец над океаном взошло солнце. Мы уложили Арфа, пять наших краснолапов и десять с трудом добытых раковин в выбранную шлюпку и бесшумно спустили её на воду в двухстах ярдах выше по пляжу от монстров. То и дело бросая косые взгляды на оранжево поблёскивающую массу по левому борту, Иеремия, Питерс, Ота и я гребли изо всех сил, а Эдди на корме указывал нам курс. Каждую секунду я ожидал увидеть, как один из тех огромных глазных стеблей прорежет спокойную поверхность моря, но пока всё было тихо.

Обойдя «Осу», мы развернулись, сделали ещё несколько неторопливых гребков и вскоре мягко ткнулись в знакомый деревянный борт. В нашей шлюпке нашлись верёвка и абордажная кошка, которую мы как можно тише забросили за гакаборт. Питерс поднялся первым, я – последним. Перед тем как лезть наверх, я обвязал верёвку вокруг брюха Арфа, и Питерс вытащил его. Затем, наконец, и я оказался в безопасности на борту. В безопасности ли? Я слишком хорошо понимал, что любой из этих аммонитов мог утащить наше судно на дно или начисто смести всё с палубы своими щупальцами.

– Питерс, надруби якорные канаты почти до самого конца, – прошипел Иеремия. – Мейсон, вы с Отой ступайте на камбуз и берите столько еды и воды, сколько сможете унести. Эдди, мы с тобой займёмся печью воздушного шара.

Мы с Отой спустились на нижнюю палубу и притащили большой мешок галет, ящик со свежепосоленной рыбой и две оплетённые бутыли с пресной водой. Иеремия наполнил нашу лёгкую латунную печь древесным углём, пропитанным тюленьим жиром; он принялся жарко разгораться. Затем Эдди сыпанул туда своей особой соли из банки. Она была упакована вместе с печью. Пламя ярко вспыхнуло, источая зловоние. Эдди плотно подсоединил печную трубу к горловине нашего огромного шара из прорезиненного шёлка. Медленно, очень медленно его бока начали раздуваться.

Питерс тем временем вовсю хлопотал над пятью мушкетами из судовых запасов, один за другим заряжая их. Глядя на это, я вспомнил про свой пеппербокс и тайком снова спустился вниз, чтобы забрать его. Я зарядил его ещё задолго до этого. Если – жуткая мысль! – шар не сможет поднять всех пятерых, припрятанное оружие сослужит мне добрую службу. Чуя, что вот-вот произойдет что-то важное, Арф держался у меня за спиной.

Прошло полчаса, прежде чем огромный воздушный шар лениво оторвался от палубы. Дул лёгкий океанский бриз, так что шар завис прямо над аммонитами. Спали ли они? Эдди и Иеремия подбросили в огонь ещё угля и соли, и теперь шар начал медленно тянуть за собой по палубе нашу плетёную кабину. Мы на цыпочках сновали туда-сюда, следя за тем, чтобы веревки не переплелись. Один толстый канат соединял кабину со скобой на палубе корабля.

Воздушный шар наливался силой и округлялся; гондола подпрыгивала на палубе, погромыхивая своими стальными полозьями. Иеремия притащил последние научные приборы, после чего Арф и мы, пять человек, втиснулись в подрагивающую плетёную гондолу. В течение десяти томительных минут наш вес удерживал её на палубе. В тесной кабине было жарко из-за раскаленной печи; жара донимала ещё и потому, что её стенки были утеплены набитыми пухом стёгаными одеялами в ожидании жестокого холода антарктических льдов. Через открытые окна мы видели море, оранжевое пятно, антарктический континент и далекие горы. Я держал руку на пистолете, лежавшем в кармане. Мой пистолет был бы удобнее в такой тесноте, чем мушкеты, которые были у каждого из нас, подумал я, но теперь, наконец, наша гондола начала подниматься, сначала медленно, а затем с резким рывком, натянувшим наш трос до предела.

Этот рывок оборвал якорные канаты, подрезанные Питерсом, и наш шар потащил «Осу» над чудовищным скоплением оранжевых щупалец. Гиганты пробудились и хлестнули по палубе «Осы» – сначала двумя, потом шестью, а затем и двадцатью толстыми отростками. Четыре ужасных глаза поднялись из воды и уставились вверх.

Едва оранжевые щупальца потянулись к нам, как Питерс высунулся из двери гондолы и перерубил канат, связывавший нас с кораблем. Наш шар взмыл в воздух, рванув вверх с такой скоростью, что нас вжало в скрипучий пол корзины. Мы кричали от радости, пока не охрипли.

– Мои соли выделяют газ легче воздуха, – закричал Эдди. – Мои теории подтверждены!

Океанский бриз погнал нас вглубь суши. Когда мы пролетали над первым грозным ледяным бастионом, температура воздуха упала, и наш воздушный шар поднялся ещё выше. Я бросил, как мне тогда казалось, последний взгляд назад на гигантских аммонитов и увидел нечто ужасающее. Один из них всё ещё был занят «Осой», но второй… второй поднимался прямо из воды в воздух! Я закричал и указал туда, где чудовищная раковина взмывала в небо; выровнявшись, она – с грохотом изрыгая газы и жидкость – на бешеной скорости устремилась за нами в погоню.

– Раковина наполнена естественно вырабатываемым водородом, – произнёс Эдди на удивление спокойным голосом. – Воздух – это ведь тоже текучая среда, как и вода, понимаете? Перед нами наглядная демонстрация решения весьма изящной задачи по гидростатике.

Он медленно опустился в угол ящика и свернулся калачиком рядом с Арфом.

– Вирджиния, – зашептал он, гладя собаку. – Вирджиния.

– Мы собьём этого проклятого моллюска, – мрачно бросил Питерс, вскидывая к плечу мушкет. – Цельтесь точнее, парни, и ждите, пока он подлетит ближе.

Теперь мы были уже в тысяче футов над землей, а внизу проносилась ледяная антарктическая пустыня. Сквозь щели плетёного пола нашей гондолы всё было отлично видно. Мы с Отой прицелились из одного окна, Питерс с Иеремией – из другого.

– Как это работает? – прошептал мне Ота.

Ему, как рабу, никогда не давали в руки оружие.

– Смотри вдоль ствола и нажми на спуск, когда я нажму, – ответил я. – Держи плечо свободно, чтобы принять отдачу. Работай руками как пружиной, чтобы смягчить удар.

Мстительный аммонит резко рванулся вперёд, сблизившись с нами; его исполинская раковина сияла, словно отполированное облако. Всё ближе, ближе… и тут с оглушительным грохотом мы дали залп.

Отдача была чудовищной. Гондола качнулась так резко, что Арф и Эдди покатились по полу. Арф врезался в стенку, а Эдди выскользнул в открытую дверь. Его отчаянные крики утонули в яростном свисте газа, вырывающегося из пробитой раковины гигантского аммонита. Тварь закружилась безумными зигзагами и с воем рухнула вниз, расплывшись оранжево-перламутровым пятном на бескрайней холмистой белой равнине далеко внизу. Эдди исчез без следа.

Ота придерживал меня за ноги, а я высунулся из двери, чтобы заглянуть под гондолу воздушного шара. Конечно же, Эдди был там, висел вниз головой, зацепившись одной ногой за веревочную петлю. Он молча смотрел на меня снизу вверх, и лицо его побагровело. Я был настолько потрясен стремительной сменой событий за последние несколько минут, что так и покатился со смеху, глядя на его нелепое положение. Я хохотал так сильно – если это вообще можно было назвать смехом, – что даже обмочил штаны.

Наконец Питерсу удалось втащить Эдди в корзину. Мы тщательно заперди дверь, и вот, наконец, наше путешествие по-настоящему началось. Второй гигантский раковинный кальмар и не думал пускаться за нами в погоню. Всё ещё не в силах вымолвить ни слова, Эдди вытащил фляжку и осушил её почти до дна – Питерсу удалось отвоевать лишь один-единственный глоток. Тем временем Иеремия достал секстант и сделал замеры.

– Как думаете, сколько времени это займет? – спросил я его.

– Мы на семьдесят седьмом градусе широты, – ответил он. – Полагаю, край Южного отверстия тянется вдоль всей линии восемьдесят пятого градуса широты. Один градус широты равен шестидесяти милям, а значит, до восемьдесят пятого градуса нам лететь четыреста восемьдесят миль строго на юг, а до самого Полюса – семьсот восемьдесят. Нашу нынешнюю скорость я оцениваю примерно в двадцать миль в час; выходит, четыреста восемьдесят миль мы покроем за сутки, а семьсот восемьдесят – за полтора дня. Сейчас час пополудни. Если северный ветер не утихнет, мы увидим Отверстие где-то между полуднем и полуночью завтрашнего дня. А если ветер усилится, то и раньше.

– А откуда там дыра? – спросил Ота.

– Мне и самому интересно было бы знать, – сказал Питерс.

– У каждого живого существа есть по отверстию с обоих концов, – подал голос Эдди, снова забившись в угол, где умерла Вирджиния. – А разве Земля – не живое, движущееся существо?

– У мистера Симмса было множество аргументов в пользу Полой Земли, – прервал его Иеремия. – Но время для споров давно прошло. Прямо сейчас нам нужно как следует раскочегарить печь, чтобы наш шар смог перелететь через эти горы.

Поскольку больше никто не вызвался, я первым взялся следить за печью. На борту у нас было два больших джутовых мешка с древесным углём, и каждые несколько минут я осторожно подбрасывал по куску в топку. Примерно через час мне стало жарко от огня, но остальные – те, кто отдыхал или спал, – замерзали в разреженном воздухе антарктического высокогорья. Ота с радостью сменил меня у печи. Я поднялся во весь рост и выглянул в южное окно гондолы.

С минуту я никак не мог взять в толк, что именно вижу. В верхней половине окна чернело глубокое синее небо с полной луной, а нижняя половина была просто белой. На секунду мне показалось, будто в окне есть стекло, и оно покрылось изморозью. Но это был просто пустой проём, а белизна за ним – безжизненный ландшафт внизу. Сфокусировав зрение, я сумел разглядеть расселины и выточенные ветром бугры – столь отчётливые, что на мгновение земля показалась совсем близкой. Неужели я зря раскочегаривал печь? И тут далеко впереди я заметил маленькое синее пятнышко, несущееся по снегу, – нашу тень, невероятно растянутую, невероятно далёкую. Пространство вокруг меня словно расширилось и задрожало; мой разум тщетно пытался осознать этот масштаб. Я мёртвой хваткой вцепился в плетёный подоконник, боясь, что великая белая пустота каким-то образом высосет меня наружу. Мы летели на высоте более тысячи футов, и те бугры и трещины, что я видел, на самом деле были исполинскими холмами и каньонами!

Полчаса я наблюдал, как наша далёкая тень бежит и колышется, поднимаясь всё выше – предгорья под нами сменялись горным хребтом с остроконечными вершинами. Если повезёт, мы перелетим через него.

Теперь настала очередь Дирка Питерса топить печь, а Ота подошел к окну, чтобы посмотреть наружу вместе со мной. Эдди лежал без сознания, напившись, а Иеремия был постоянно занят: делал замеры, что-то записывал и корректировал наполнение оболочки воздушного шара.

– А где джунгли? – спросил меня Ота.

– Какие ещё джунгли?

– Лайджа толковал про большие сырые джунгли там, в самом чреве у Матушки-Земли. Говорил, сам он оттуда.

– Он так и сказал? Почему ты мне раньше не говорил?

– Может, Лайджа сам из Полой Земли, Мейсон. Может, чёрные люди там короли.

– Кожей белый, да только раб. А раз раб – значит, чёрный.

Питерс взглянул на Иеремию.

– Проскочим?

– Трудно поймать устойчивую точку для наблюдения, – вздохнув, опустил подзорную трубу старый Рейнольдс. – Но поскольку солнце почти на горизонте, тень от нас на любой вертикальной стене должна быть на той же высоте, на какой находимся мы. Можно считать гряду впереди изъеденной эрозией стеной. Если наша тень перевалит через неё – значит, и мы перевалим. Если нет – то нет.

Мы вчетвером следили, как наша тень ползёт вверх по огромному склону впереди. Мы были достаточно близко, чтобы различить оттенки льда, разглядеть пещеры и навесы, пригодные для дикого зверя или отшельника, но всё вокруг было пустынно. Наша тень походила на отпечаток ноги – большой эллипс воздушного шара над трапецией гондолы, – первый след человека в этих краях, упрямо ползущий к небу.

Но полз он недостаточно быстро. Мы всё ещё находились значительно ниже неровного верхнего края огромной белой горы. Тогда я взял на себя смелость обыскать карманы Эдди и найти его банку с солями. Банка застряла в кармане его брюк, а под ней что-то приглушенно зашуршало – горсть мелких камушков, и лишь мгновение спустя до меня дошло, что это были зубы Вирджинии. Я вытащил банку, Иеремия поддел верхнюю заслонку печи, и я высыпал туда все кристаллики, какие удалось вытряхнуть. Пламя пожирало их, порождая разноцветные вспышки, гондолу заполнил удушливый чад. Огонь загудел, оболочка воздушного шара затрещала и раздулась, и как раз в тот миг, когда мы почти настигли нашу тень, она скользнула через горный хребет и унеслась прочь. Мы устремились за ней; я обернулся и посмотрел назад.

Я не скоро забуду этот вид изъеденного ветрами гребня. Остальные смотрели вперёд, так что только я видел его – только я из всех когда-либо живших людей созерцал этот гребень, его обнажённые серые скалы, расцвеченные золотыми бликами западного солнца и синими тенями, расцвеченные так же, как и многие миллионы раз до этого. В этот единственный раз за всю историю я оказался здесь, чтобы увидеть его за всё человечество, и мне показалось, будто хребет знал меня – знал как человека и как оставшегося без матери Мейсона из Вирджинии. Почуяв, что я пролетаю мимо, хребет послал вслед длинные шлейфы взметённого ветром снега, пальцы из ледяной пыли, звавшие меня назад, в мир, где я был рождён. Но возвращение было невозможно. Этот изрезанный ветрами антарктический хребет был последним рубежом мира, который я больше никогда не увижу.

Высотный ветер подхватил нас, заставляя бока нашего раздутого чёрно-белого воздушного шара гудеть и дрожью. В течение нескольких минут мы только и могли, что мёртвой хваткой держаться за гондолу, и следить за тем, чтобы приборы и припасы не швыряло из угла в угол. Эдди пришёл в себя, встал и тут же рухнул.

Наконец мы кое‑как поднялись на ноги и уставились на юг. Впереди, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме бесконечной белой равнины.

– Где дыра? – спросил Ота. – И джунгли?

– Где же они? – подхватил Питерс.

Эдди, всё ещё сидя на полу, поднял на нас глаза; на лице у него застыла странная ухмылка.

– Позвольте мне описать вам то, что вы должны видеть, – медленно сказал он. – Несомненно, вы уже видите это, но слишком узко мыслите, чтобы осознать. Ближний край великого Отверстия подобен впадине на самом горизонте. Над этой впадиной клубятся полосы тумана, увенчанные юпитерианских масштабов грозовыми тучами, мерцающими планетарными энергиями. Выгибаясь дугой над этим исполинским атмосферным водоворотом, высится вторая линия горизонта – дальняя кромка Отверстия. Ну же, вы наверняка её различаете! Мейсон! Иеремия?

– Пока нет, – тихо ответил Иеремия. – Успокойся. Я же говорил, что потребуется не меньше двадцати четырёх часов. Подожди, пока солнце опишет полный круг. Скоро мы увидим Отверстие.

Но мы ничего не увидели. Северный ветер не утихал, неся нас с путевой скоростью почти в тридцать миль в час, и всё же мы по-прежнему не видели ничего, кроме сплошной белой пустыни. Мы спали по очереди, поддерживая огонь в печи нашими угрожающе тающими запасами топлива. Солнце миновало запад, чтобы в полночь осветить нас с севера; затем оно описало дугу по восточному небу и к полудню снова перешло на юг, но мы так ничего и не увидели. Солнце продолжало свой путь; и вот уже было три часа пополудни второго дня нашего полёта на воздушном шаре.

Температура воздуха упала до тридцати градусов ниже нуля. К счастью, небо оставалось ясным, а ветер всё так же дул с севера. Арф и мы впятером жались друг к другу возле печи, пытаясь сохранить тепло. Мы сняли со стен одеяла и закутались в них, но этого было недостаточно.

– Восемьдесят девять градусов и сорок минут широты, – произнёс Иеремия, всматриваясь в небо сквозь секстант. – Двадцать миль до Южного полюса.

Он умолк и принялся возиться с двумя точными хронометрами: одни часы работали за счёт пружины, другие – маятника. Он ожидал, что близость Земного Отверстия проявится в разнице хода часов.

– Уголь кончился, – объявил Питерс.

Его голос прозвучал глухо, так как рот был набит сушёным раковинным кальмаром. Мы ели почти непрерывно, пытаясь таким образом поддерживать температуру тела в этом кошмарном холоде.

– Мы можем пустить на дрова части гондолы, – сказал Иеремия, пытаясь сохранить спокойствие в голосе. – Мейсон!

Я чувствовал себя отупевшим и смертельно уставшим. Очень скоро мы все умрём. Я крепче обнял Арфа и прижался к Оте.

– Ты слышишь, Мейсон? – подал голос Эдди. – Ты и Ота: разломайте ставни и бросьте их в печь.

Он властно глядел на меня исподлобья, нахмурив брови. Волна ненависти захлестнула меня. Безумные идеи Эдди По должны были стать причиной нашей гибели, а он всё ещё корчил из себя чёрте-что. Мне хотелось наброситься на него с кулаками, но любое движение впустило бы ещё больше холода, поэтому я попытался просто плюнуть в него. Слюна тут же замёрзла у меня на лице.

– Пошёл к чёрту, – прошипел я. – Проклятый сумасшедший мошенник и убийца.

– Ну полно, полно, Мейсон, – заговорил Иеремия, с трудом поднимаясь на ноги. – Возможно, Отверстие совсем крошечное! Меньше чем через час мы будем на Полюсе! А часы… из-за качки гондолы трудно сказать наверняка, но мои хронометры показывают явное …

– Меньше чем через час шар рухнет, – сказал Питерс. – Поглядите, как обмякла и сморщилась оболочка. Поглядите, как близко мы к земле.

– Мне холодно, – сказала Ота. – Мейсон, сделай что-нибудь!

Я переложил Арфа на колени к Оте и обнял их обоих. Холод был невыносимый. Иеремия и Питерс разломали ставни гондолы и принялись подбрасывать обломки в маленькую латунную печь. Сквозь дверной проём я видел землю всего в сотне футов внизу. Как только мы приземлимся, всё будет кончено.

– Где мои соли? – спросил Эдди.

Баночка лежала у меня в кармане, но мне не хотелось доставлять ему удовольствие своим ответом. Вместо этого я качнулся к печи, пальцем соскрёб со стенок последние кристаллики и швырнул их на горящие прутья. Воздушный шар вяло раздулся, и мы поднялись чуть выше.

К четырем часам мы сожгли в печке потолок гондолы и большую часть той стены, где была дверь. Мы надеялись, что дверные балки и оставшиеся стены удержат пол на месте. Но не тут-то было. Крепления трёх стен к полу лопнули, и он со скрипом начал уходить у нас из-под ног, точно медленно открывающийся люк.

– Садимся! – закричал Иеремия, дергая за шнур, ведущий к верхнему клапану шара.

Если бы я не прижимал Арфа одной рукой, он выскользнул бы в зияющую щель между полуразрушенной стеной и нашим накренившимся полом. Мы цеплялись за оконные проёмы и дверные косяки, словно обезьяны, вереща и всматриваясь вниз, пока всё та же пустынная белая земля слишком быстро летела нам навстречу.

Мы ударились о землю с такой силой, что гондола завалилась на бок. Сильный ветер вовсю трепал полусдувшийся шар, волоча нас по гладкому снегу и льду. Тут раскалённая печь соприкоснулась с одним из стёганых одеял, и гондолу мгновенно заволокло дымом. В довершение всех бед, гондола легла на землю как раз той стороной, где находился дверной проём. Мы с трудом выбирались из этого хаоса, протискиваясь через три окна. Первыми, кажется, выскочили Питерс и Ота, за ними Иеремия, и наконец настала моя очередь. Я вытолкнул наружу Арфа; тот с тявканьем шлёпнулся на снег; гондола между тем стремительно набирала ход. В густом дыму я не видел почти ничего, но когда я рванулся вперёд, собираясь вывалиться из окна, мою лодыжку сжало мёртвой хваткой. Эдди.

Я изо всех сил лягнул его, но он вцепился в меня с отчаянием обречённого. Делать было нечего: пришлось нагнуться, схватить его в охапку и вытолкнуть в окно перед собой. Сам я прыгнул следом. Стремительно летящий навстречу лёд больно ударил меня по лицу. Я прокувыркался ярдов двадцать и замер, вновь остро ощутив, какой же здесь лютый холод.

Солнце и луна безучастно взирали на нас сверху. Свистел ветер, а откуда-то с подветренной стороны доносился грохот нашей гондолы, уносимой вдаль почти сдувшимся шаром. Позади меня цепочкой растянулись Арф и четверо моих спутников. Я подозвал Арфа, и он подбежал ко мне, радостно лая от того, что снова оказался на твёрдой земле. Добежав, он энергично отряхнулся – он всегда так делал, словно знаменуя начало нового этапа в своих делах.

Все остальные, кроме Эдди, уже стояли на ногах и брели в мою сторону, следуя за нашей гондолой. Множество наших вещей было разбросано вокруг. Иеремия и Питерс подбирали их на ходу. Заметив, что Иеремия обматывает вокруг поясницы какую-то верёвку, я подобрал лежавший неподалёку моток прочного шёлкового шнура и сделал то же самое. Арф снова отряхнулся и замер, тяжело дыша, совершенно не тревожась о тех немногих часах жизни, что нам остались. Как бы мне хотелось разделить с ним его чувство вечного настоящего.

Все трое склонились над Эдди. Они громко переговаривались и жестикулировали, но в конце концов эта великая личность тоже поднялась на ноги. Возможно, он надеялся, что его понесут.

До чего же странно было оказаться здесь, так далеко от всего мира, под этим огромным и пустым небом. Ни птиц, ни облаков. В этом чувствовалось что-то глубоко неправильное: самый дальний край Земли виделся мне тёмным и полным всякого, а не ярко освещённым и абсолютно пустым.

– …под конец маятниковые часы шли заметно медленнее пружинных, – говорил Иеремия, подходивший ближе. – Это указывает на то, что сила тяжести здесь меньше, а значит, земная кора совсем тонкая.

Ота и Питерс ничего не отвечали, они просто отрешённо брели рядом, не слушая. Но если Питерс был мрачен, то Ота пребывал в каком-то торжественном воодушевлении. Думаю, он был просто счастлив, что выбрался из воздушного шара живым. Эдди, казалось, был заворожен фантастическими масштабами окружающей нас пустоты. Его губы беззвучно шевелились, словно он слагал стихи. Руки он держал глубоко в карманах брюк.

– Мы на Полюсе, Иеремия? – спросил я.

Он достал секстант и навёл его сначала на солнце, затем на луну.

– Почти.

– А где ж он? – спросил Ота. – Что-то я не вижу никакой торчащей оси.

– Это просто место, ничем не лучше других, – горько бросил Питерс. – Просто место, где мы сдохнем.

Ветер стих. Далеко впереди гондола и шар замерли. Над гондолой поднимался столб огня и дыма.

– Пойдёмте туда, согреемся, – предложил я.

Мы шли медленно, ведь мы знали: стоит нам добраться до горящей гондолы, и делать больше будет совершенно нечего. Каждый раз, как я отводил взгляд от шлейфа дыма, у меня начинала кружиться голова, и я терялся среди этой сплошной белизны вокруг. Тут, заметив в снегу что-то красное, я подумал, что это убитый мною мальчик-конюх, посланный Богом, чтобы преследовать меня. Но это оказалась всего лишь тушка одного из наших краснолапов. Я подобрал её и засунул в карман.

Эдди тоже был убийцей, да и Питерс, без сомнения, тоже. Иеремия, скорее всего, прикончил парочку островитян во время своих странствий, так что единственными невинными душами среди нас оставались Ота и Арф.

– Мне жаль, Ота.

Он шел рядом со мной, а Арф трусил следом. В отличие от меня, Ота ухитрился сохранить своё стёганое одеяло и плотно в него закутался. Король Ота с Южного полюса. Он покосился на меня:

– Да чё тебе жалеть, мне пуще твоего тошно. Ты ж сам белый, как этот снег, в нём и растворишься до смерти. Небось думаешь теперь – лучше б мы на ферме остались?

– Зато по пути мы повеселились.

– У меня в Ричмонде девка была, Хусита звали, – отозвался Ота. – Если она понесла от меня, значит, я хоть что-то после себя оставил. Поди, это всё, на чё мужику только и стоит надеяться.

Когда мы добрались до гондолы, она уже полыхала вовсю. Я подумывал было закутаться в шёлк от воздушного шара, но пока мы стояли и грели руки, шёлк тоже загорелся. Жидкий каучук, которым мы его пропитывали, вспыхивал моментально; Иеремия не зря установил в дымоходе печи несколько слоёв искрогасительных сеток. Но теперь на оболочку упал тлеющий обломок плетёных стен, и вся она разом полыхнула, обдав нас мгновенной вспышкой жара. Шар раздулся, точно упавшее на землю солнце, приподнялся самую малость, а затем лопнул и осыпался пеплом на подтаявший снег.

Всё содержимое нашей гондолы практически было уничтожено, включая запасы солёной рыбы, панцирных кальмаров и галет. Мы пили воду из луж, образовавшихся во льду от пламени, тайком пожёвывали какие-то крохи еды, завалявшиеся в карманах, а потом есть стало совсем нечего. Питерс казался самым отчаявшимся; он заговорил о том, чтобы сожрать Арфа. Чтобы хоть как-то его утихомирить, я срезал мясо с тушки краснолапа, найденной ранее, и разделил его на всех, чтобы каждый мог поджарить свою полоску на угасающих углях. Мясо оказалось таким странным на вкус, что я отдал Питерсу и свою долю. К шести вечера пожар в гондоле превратился в горстку золы. Поднялся ветер и начал её развеивать.

– Отдай мне эту псину! – внезапно завопил Питерс. Он выхватил нож и ринулся на Арфа.

Арф взвизгнул и перебежал на другую сторону от тлеющего кострища. Питерс бросился за ним, а я – за Питерсом. И вот мы уже втроём нарезали круги вокруг обломков гондолы: впереди Арф с выкаченными глазами, за ним Питерс с высоко занесённым ножом, а следом я – без особого, впрочем, желания его догонять. Я окликнул Оту, и он присоединился к нам. Эдди до этого был погружён в свои мысли, но на третьем нашем круге вокруг горячей золы он заметил Питерса и собаку, почуял угрозу и тоже побежал – прямо перед Арфом. Иеремия, решив, что нужно унять нашу безумную чехарду, вскочил и пустился вдогонку за мной и Отой. Думаю, нам всем просто было приятно хоть чем-то заняться, пускай это и было абсолютно бессмысленно. Десять, двадцать, а может, и целую сотню раз мы обогнули тускло тлеющие уголья гондолы – то ускоряясь, то замедляясь, топая ногами и крича. Один только Питерс относился к делу серьёзно. Снова и снова он бросался на Арфа, и снова и снова Арф уворачивался. От нашего бега лед начал потрескивать. Мы побежали еще быстрее. Треск усилился.

– Не останавливайтесь! – закричал Иеремия. – Что-то происходит!

Мы пробежали еще три круга, треск становился все громче, а потом лед вдруг провалился, и мы рухнули вниз.