Моя каморка на чердаке, по сути, представляла собой лишь половину мансарды. Мою часть отделял от чулана ряд больших, поставленных на попá сундуков. Стены и потолок щеголяли голой дранкой и стропилами. Постелью мне служил набитый соломой тюфяк, лежавший прямо на пыльном полу. Каждое утро мне приходилось спускаться на три пролёта вниз во внутренний дворик, чтобы вынести помои и набрать свежей воды в умывальный таз. И всё же в этой комнатушке я был счастлив.

Стряпня миссис Клемм была сытной, пусть и простой, да и остальные постояльцы оказались людьми порядочными. В моей комнатке имелось небольшое слуховое окно, выходившее на ричмондские крыши; по ночам мне доставляло истинную радость любоваться огнями спящего города. А самое главное, что вместо того, чтобы вязнуть в заботах па – ферме, выпивке и рабах, – я оказался в большом мире и осваивал современное ремесло.

В первое воскресенье Эдди весь день пролежал в постели. Я собирался было проводить дам семейства Клемм в церковь, но за завтраком миссис Клемм сухо объявила, что они не религиозны. Поскольку сопровождать было некого, я и сам пропустил службу и до самого обеда слонялся по Ричмонду. Меня занесло даже в Скримертаун – квартал, где жили свободные чернокожие. Многие из них были ремесленниками и держали небольшие мастерские в своих крошечных дворах. Я внимательно поглядывал по сторонам, надеясь увидеть Арфа и Оту, но тщетно.

Днём, когда мы все отобедали варёной ветчиной с капустой, Вирджиния уселась за пианино в гостиной пансиона и запела. Для четырнадцатилетней девочки у неё был на редкость мощный голос. В том, как ходили мышцы её горла, определённо крылось что-то странное и пугающее. Эти звуки поневоле заставили меня вспомнить забой свиней и огромный нож, которым наш Люк перерезал им глотки. Вирджиния и понятия не имела о моих мыслях; напротив, я, похоже, пришёлся ей по душе, и в перерывах между куплетами, переводя дыхание, она то и дело одаривала меня улыбкой. Когда она улыбалась, её пухлые щёки ещё сильнее округлялись, превращая глаза в узкие щелочки. Пение тянулось бесконечно, но я рассудил, что встать и уйти будет совсем не по-джентльменски. Наконец всё закончилось, и я отправился спать с жуткой головной болью.

В понедельник утром я спустился к завтраку пораньше, чтобы По не ускользнул на работу без меня. На завтрак давали чай, тёплое молоко, овсянку и патоку. Я размеренно ел, пока не появился Эдди. И хотя за столом, кроме меня, больше никого не было, его взгляд скользнул мимо, словно я был всего лишь очередным безликим постояльцем.

– Доброе утро, Эдди, – сказал я.

Он вздрогнул и пролил немного чая на стол.

– Ты должен звать меня мистер По.

- Вы ведь меня помните, мистер По? Мейсон Бастлер?

– Я думал, твоя фамилия Рейнольдс, – угрюмо буркнул он, размешивая тягучую каплю патоки в своём чае. – Иеремия Рейнольдс приезжает к нам на следующей неделе. Вы не родственники?

Я покачал головой. В брошюре Рейнольдса о Южных морях говорилось, что он из Пенсильвании, а моя семья жила в Хардвере с 1710 года.

– Вам не стоит звать меня Рейнольдсом, мистер По, потому что… – не желая произносить это вслух, я сложил большой и указательный пальцы, изображая пистолет. – Мой двойник?

– Смутные фантазии, – отозвался он, допивая чай с болезненным видом. – Ты – кошмар, явившийся на мою голову.

– Пожалуйста, мистер По, вы ведь обещали порекомендовать меня мистеру Уайту на должность…

– …чертёнка. – Он так и впился в меня своими тёмными сверкающими глазами. – Разве у меня мало собственных забот?

– Я должен платить вашей тётушке три доллара в неделю, – поспешно сказал я. – И готов делать всё, что смогу, чтобы помочь вам: бегать с поручениями, переписывать тексты – что угодно.

Он ненадолго задумался и наконец коротко и мрачно кивнул.

– Ну хорошо, Мейсон. Ты изводишь меня до полусмерти, а потом предлагаешь любую помощь? Что ж, ты действительно будешь делать всё что угодно, и гораздо быстрее, чем тебе кажется, – он поглядел на меня ещё какое-то время, а затем поднялся, собираясь уходить. – Сбегай наверх и скажи тётушке, пусть отдаст тебе свиток рукописей, позабытых мной.

В редакции «Вестника» Эдди представил меня мистеру Уайту и Глендону, их печатнику. Уайт был краснолицым и нетвёрдо держался на ногах, а Глендон оказался поджарым, длинноволосым мужчиной с густыми усами и протяжным южным выговором. Чтобы проверить мои способности, Уайт, Глендон и Эдди встали надо мной и принялись наблюдать, как я вычитываю колонку и набираю строку текста. Почему-то выкладывать литеры в зеркальном порядке, как того требовал наборочный станок, давалось мне без всякого труда. Меня наняли помощником Глендона с жалованьем в шесть долларов в неделю, с условием, что в свободное от печати время я буду исполнять обязанности мальчика на побегушках.

Первые несколько дней пролетели незаметно. Глендон в основном занимался самим набором; я же грел смолу и раскладывал использованные литеры обратно по ячейкам касс. Кроме того, я помогал управляться с большим железным прессом – настоящим чудовищем, куда более строптивым, чем наш старый Даммит.

До пансиона было рукой подать, так что каждый день в полдень я возвращался туда на обед. Эдди обычно оставался в редакции «Вестника», поглощённый своей новой морской повестью и редакторскими заботами – перепиской и рецензиями. За обедом Вирджиния неизменно садилась со мной рядом; она где-то выведала, что я вырос на ферме, и теперь обожала расспрашивать меня про детёнышей всякой скотины. Я потакал её любопытству, хотя от писклявого голоска, вырывавшегося из сокрытого в её пухлой шее горла, у меня всякий раз зубы заходились.

В субботу нас отпустили в полдень. Глендон сказал, что я отлично справляюсь, а мистер Уайт выдал мне шесть серебряных долларов. Я был на седьмом небе от счастья. Перед самым моим уходом Эдди высунулся из своего кабинета и подозвал меня. В руке он держал написанное от руки письмо. Было заметно, что содержание письма чем-то его расстроило. Шагая взад-вперёд по комнате, он потребовал, чтобы я отдал ему три доллара за проживание, которые задолжал миссис Клемм.

– Я бы предпочёл этого не делать, мистер По, – ответил я ему. – Мне будет спокойнее, если я передам деньги ей лично.

– Тётушка Мария доверяет мне ведение дел, – сказал Эдди, нетерпеливо протягивая руку.

Всю неделю он был трезв, но сейчас я засомневался: не вернулась ли к нему жажда выпивки? Мистер Уайт не платил ему каждую неделю, как мне. Эдди получал жалованье только в последнюю субботу месяца, а это значило, что прямо сейчас он был так же нищ, как и на прошлой неделе. Отдай я ему эти три доллара, он, скорее всего, спустил бы их в первой же таверне, а потом меня же и обвинил бы. Я крепко сжал деньги в кулаке, не вынимая руки из кармана.

– Я как раз возвращаюсь в пансион, – сказал я, пятясь из кабинета. – Время обеда. Пойдёмте лучше со мной, Эдди. Вам же не хочется, чтобы всё закончилось так же, как в прошлую субботу.

С явной неохотой он поплёлся вместе со мной обратно в пансион. Миссис Клемм приготовила суп из белокочанной и цветной капусты, аромат которого чувствовался еще с улицы. Я прошёл в столовую и уселся рядом со старым доктором Кастером – врачом, уже отошедшим от практики. Вирджиния тут же заняла стул рядом со мной и спросила, сколько времени нужно крошечным пушистым цыплятам, чтобы вылупиться из скорлупы, и случается ли так, что эти милые малютки задыхаются, пока вылупляются. Эдди, сидевший во главе стола, так и буравил нас взглядом, пока мы болтали. Как бы мне хотелось, чтобы он поменялся со мной местами! Миссис Клемм сидела на другом конце стола, а напротив нас с Вирджинией расположились вдова Боггс средних лет и братья Реддл. Реддлы были близнецами, похожими как две капли воды, а звали их Райс и Брауни. Оба они вкалывали на фабрике плиточного табака. В Хардвере мне уже попадались подобные личности.

Когда миссис Клемм разливала суп, один из Реддлов наклонился вбок и громко испортил воздух. Не успел звук стихнуть, как второй тут же съязвил:

– Не извиняйся, Брауни. Всё равно пахнет точь-в-точь как наш обед.

Они заржали как гиены, а вслед за ними захихикала и Вирджиния. Однако больше никто не нашёл это забавным, и уж особенно Эдди. Он так резко вскочил со стула, что тот опрокинулся на пол. Схватил Вирджинию за руку и увёл её из столовой наверх. А я преспокойно продолжал есть. Какая-никакая, а всё же еда, к тому же к ней полагался грубый хлеб, который можно было макать в суп.

После обеда я отдал миссис Клемм три доллара за постой и еду и вышел посидеть на крыльцо. Я было подумывал спуститься в Скримертаун и поискать Оту или дойти до речного затона и пораспрашивать, что стряслось с остальными парнями с бато. Я никак не мог выкинуть их из головы. Неужели они все тоже дали дёру, как Лютер? И пошёл ли уже слух о том, что я сбежал в Ричмонд? Как там па справляется без меня? Может, стоит попросить у Эдди немного бумаги да черкнуть ему письмо?

Стоило мне подумать об Эдди, как он тут же объявился. Не успел я и слова вымолвить, как он уже навис надо мной – встал так близко, что я даже не мог подняться со своего кресла-качалки. Его лицо было искажено злобой и яростью.

– Ну и изворотливый же ты, вкрадчивый хорёк, не так ли? – он так ткнул меня в грудь, что моё кресло резко качнулось. – Убийца! Ты таскаешь меня по тавернам, ты без зазрения совести пользуешься моим расположением, ты змеёй вползаешь в мой зачарованный сад, а теперь ещё и из кожи вон лезешь, чтобы настроить мою милую Сестрёнку против меня.

Он угрожающе поднял руку.

– Не будь ты такой ничтожной, смердящей тварью, я вызвал бы тебя на дуэль.

Он попытался ударить меня по голове, но я смог уклониться. Это разозлило его ещё сильнее. Он снова ткнул меня пальцем в грудь.

– Тебя надо пороть кнутом, паршивый деревенский олух! А ну вставай, если смелый!

Эдди вообще был не из тех людей, кто мог испугать физической мощью, но я при всём желании не мог подняться: кресло раскачивалось взад-вперёд со страшной силой, а сам он стоял так близко, что мои колени упирались в его собственные.

Он воспринял это как победу и гордо зашагал прочь через луг Капитолийской площади, напоследок бросив на меня злорадный взгляд:

– Твори свои худшие козни, демон, но её рука всё равно будет моей!

Я так и остался сидеть, недоумевая, в чём вообще дело. Во всём этом бенефисе Эдди мне почудилась какая-то фальшь. На крыльце появилась миссис Клемм.

– Он ушел? – спросила она меня.

– Да, пошёл вон в ту сторону, – ответил я ей. – Был очень зол.

Миссис Клемм склонила голову набок и задумчиво посмотрела на меня.

– Ты что же, неравнодушен к моей Вирджинии? – спросила она наконец.

– Нет, мэм.

Она вздохнула.

– Я так и думала. Вирджинии нравится разговаривать с тобой, Мейсон, потому что ты, мальчик, ближе ей по возрасту. Но она принадлежит Эдди. Так было предначертано. Когда-то я мечтала вывести Вирджинию в свет, но Эдди – гений, и мы ему так нужны. Они должны пожениться как можно скорее. Он и слышать ничего другого не желает.

– Они женятся из-за меня? Поверьте, миссис Клемм, я не имею никаких видов на Вирджинию.

– Дело не только в тебе, дорогой, – сказала миссис Клемм. – Я всегда считала, что совместная жизнь Эдди и Вирджинии в одних комнатах может вызвать пересуды. Для всех будет лучше, если они поженятся. А уж раз Эдди так распалился, то почему бы не сделать это сегодня.

Она ушла в дом, а на крыльцо вышли Райс и Брауни Реддл, направлявшиеся в таверну. Они спросили, не хочу ли я пойти с ними, но я отказался. Брауни дал мне плитку табака, и они ушли. В Хардвере я привык ничего не делать, так что мне было вполне по душе просто сидеть на крыльце, жевать табак и ощущать в кармане приятную тяжесть трёх серебряных долларов.

– Простите, молодой человек, здесь живёт Эдгар По?

На меня смотрел крепко сбитый мужчина среднего роста. У него был маленький нос, широкое лицо и сильно обветренная, загорелая кожа. Я знал, что у Эдди ещё остались неоплаченные долги, поэтому не стал отвечать напрямую.

– Как вас зовут, сэр? – спросил я.

– Иеремия Рейнольдс, – представился он. – Приехал из Вашингтона повидаться с мистером По. Я посылал ему письмо, уведомляя, что прибуду сегодня.

Я встал и поприветствовал его.

– Эдди о вас рассказывал. Он ушёл, но, полагаю, скоро вернётся. Меня зовут Мейсон Бастлер. Я… я знаю нескольких Рейнольдсов из Хардвера, в Виргинии.

– Ну, я-то родом откуда угодно, только не из Виргинии, – рассмеялся Рейнольдс, ставя на пол свой дорожный саквояж и присаживаясь. Когда он улыбался – а делал он это часто, – его дублёная кожа собиралась множеством морщинок. – Так чем ты занимаешься, Мейсон? И что же мистер По обо мне рассказывает? Надеюсь, только хорошее?

– Мистер По взял меня на должность типографского чертёнка в «Южный литературный вестник», – сказал я. – А что до вас… он свято верит в теорию Симмса о том, что на Северном и Южном полюсах есть огромные дыры, ведущие внутрь земли. И он был страшно разочарован, что в своей речи перед Конгрессом в прошлом месяце вы ничего не сказали о Полой Земле.

– Десять лет назад я и сам был такой же горячей головой, как наш Эдди, – усмехнулся Рейнольдс. – Я ездил из города в город вместе с мистером Симмсом и читал лекции. Странная он был птица, наш Симмс. Он ведь умер, ты знаешь; на его могиле в Огайо красуется огромная полая сфера. Мы с Симмсом обратили в свою веру немало людей, и Конгресс даже одобрил экспедицию, но из этого ничего не вышло. В конце концов мне пришлось самому возглавить экспедицию в высокие южные широты. Мы дошли до шестьдесят седьмого градуса – на тысячу миль южнее Фолклендских островов. Ты ведь наверняка слышал о Южноокеанской Пушной Компании и Исследовательской Экспедиции?

– Об этой экспедиции и шла речь в вашей брошюре? – вежливо спросил я.

– Именно так! – Рейнольдс прямо-таки просиял. – Какое удовольствие встретить столь эрудированного юношу! Знакомство с мистером По определённо пошло тебе на пользу. Да, я повёл собственную экспедицию на поиски южного полярного отверстия, но очень скоро команда – невежественные, жадные до наживы зверобои – взбунтовалась и заставила нас повернуть назад. Чтобы не возвращаться с пустыми руками, я велел высадить меня в Чили, где и провёл несколько лет в скитаниях. Мне потребовалось без малого пять лет, чтобы вернуться в то, что мы зовём цивилизацией. Тоже мне, цивилизация – эта свора краснозадых джексоновцев, заседающая в Конгрессе нашей бедной молодой страны! Но отверстие Симмса реально, юный Мейсон. У меня есть образцы и свидетельства, доказывающие это. Что скажешь вот об этом?

Он достал из кармана какой-то белый предмет размером с большой палец и протянул мне. Это был клык какого-то животного, сплошь покрытый линиями, в которые какой-то туземный умелец втёр чернила. Вдоль всего зуба тянулась подробная карта – очертания Чили со всем его хитросплетением островов. С меньшей точностью было вырезано восточное, патагонское побережье Южной Америки, а еще более схематично изображались зубчатые бастионы южной ледяной стены. Но самым поразительным в этой грубой поделке было то, что в самом кончике зуба было просверлено отверстие, а его сердцевина до определённой степени выдолблена изнутри. И там, на внутренних стенках, был выгравирован мифический пейзаж с диковинными плодами и исполинскими животными.

– Туземцы рассказывают о Полой Земле? – спросил я, возвращая зуб Рейнольдсу.

– Именно так, – кивнул он, и его добродушное лицо вмиг сделалось серьёзным. – Они называют её землёй Текелили[13] и утверждают, будто там обитают их боги. Когда извергается вулкан, это боги тянут к нам руки из самой Текелили. Но у меня есть кое-что посерьёзнее туземных басен, Мейсон, куда более веские свидетельства. Я не решаюсь говорить об этих вещах открыто – вовсе не хочу, чтобы надо мной потешались, как над беднягой Симмсом, – но раз уж ты друг Эдди, ты меня поймёшь. Знаешь ли ты, что в самых южных краях Чили, едва наступают холода, тюлени и перелётные птицы устремляются по воде прямо к полюсу? И что там обитает огромный белый кит по прозвищу Мокка Дик[14], который вскидывает на прощание хвост, уходит на глубину и не показывается на поверхности целых три дня? Он плывёт сквозь бездонный океанский провал, Мейсон, чтобы вынырнуть уже в морях Текелили. О, если бы я только мог проделать этот путь в его чреве.

– А Конгресс разве не собирается голосовать за исследовательскую экспедицию?

Рейнольдс устало рассмеялся:

– Теперь-то я верю, что они в конце концов выделят деньги на настоящую правительственную экспедицию Соединённых Штатов, но проку от неё, как и опасается мистер По, будет мало. Изворотливый рябой подлец по имени капитан Уилкис[15] уже сейчас строит козни, чтобы прибрать командование к рукам; от него не дождёшься, что он отважится продвинуться дальше семидесятого градуса южной широты к восьмидесятому, а оттуда к заветной полярной девяностой параллели, где и сокрыта великая тайна. Высокие южные широты таят в себе чудеса, непостижимые для разума. Там скрывается целый новый мир, который только и ждёт людей, способных перемахнуть через ледяные стены! – Он умолк и покачал головой, а затем испытующе посмотрел на меня своими синими, лихорадочно блестящими глазами. – Хватит об этом болтать, Мейсон. Пришло время действовать. Ты, стало быть, говоришь, что ты печатник?

– Да, сэр. Я только учусь на печатника, – ответил я. – Хочу иметь возможность путешествовать куда вздумается. В «Вестнике» сейчас стоит один из этих новых железных станков – потрясающая машина.

– Да, да, мистер По писал мне о нём, – обветренные щёки Рейнольдса порозовели от волнения. – И ты пользуешься полным доверием мистера По? Знаешь ли ты в таком случае, зачем я приехал?

Не успел я ответить, как появился Эдди, гневно шагающий по пологому склону Капитолийской площади. Как выяснилось, для получения разрешения на брак ему необходимо было внести временный залог в сто пятьдесят долларов – залог, который возвращался, как только брак будет фактически заключён. Но поскольку против мистера Эдгара Аллана По было подано множество исков от кредиторов, одной его подписи для оформления бумаг оказалось недостаточно. Чтобы получить разрешение, ему требовалось физически передать в руки судебного чиновника золото или банкноты на сумму в сто пятьдесят долларов – пусть даже всего на сутки.

– Это больше, чем мне платит этот скряга Уайт за два месяца! – возмущался Эдди.

Теперь, когда приготовления к свадьбе шли полным ходом, он перестал считать меня своим смертельным соперником. Роль нового врага досталась судебному чиновнику.

– Самое абсурдное во всём этом то, что мне вернут эти деньги, как только мы обвенчаемся! Но для куцего разумения этого мелкого, назойливого крота-пристава ничто, кроме дисков из редкой руды да обрывков отпечатанной банком бумаги, не может служить должным свидетельством благородства и состоятельности! Не достойнее ли было бы, если бы я одолжил ему рукопись моих «Рассказов Фолио-клуба»? Издательство «Харпер энд Бразерс» вернуло мне её, Иеремия. Каждая дверь захлопывается прямо перед моим носом.

Эдди застонал и рухнул в кресло.

– Иеремия, я знаю, ты приехал обсудить мой план с воздушным шаром, но где, скажи на милость, нам взять деньги?

– Мы их напечатаем, – тихо сказал Рейнольдс. – Я последовал твоему совету.

Эдди судорожно вздрогнул и огляделся. На крыльце не было никого, кроме него, меня и Иеремии Рейнольдса. Из дома доносились звуки пианино – Вирджиния тихонько пела. Голос её звучал одиноко и испуганно. Перед нами тянулась Банк-стрит с её оживлённым движением – сновали пешеходы, цокали копытами лошади. Базарный день подошёл к концу, и люди расходились по домам. Эдди поспешил в дом, перебросился парой слов с Вирджинией, а затем вернулся – весь переполняемый энергией – и повёл нас в пустующие кабинеты «Вестника».

Едва мы оказались в безопасности внутри, как посмеивающийся Рейнольдс с дублёной кожей открыл свой саквояж и достал два стальных печатных клише с гравировкой, на которых были изображены лицевая и оборотная стороны пятидесятидолларового золотого сертификата Государственного банка Кентукки.

– Откуда они у вас? – спросил я Рейнольдса. – Они краденые или это копии?

– Ни то, ни другое, – ухмыльнулся Эдди, беря в руки одну из пластин и вглядываясь в тончайшие детали гравировки. – Никакого Государственного банка Кентукки в природе не существует. Я подумал, что мы могли бы обвести виргинцев вокруг пальца и разжиться у них изрядным запасом товаров, прежде чем они заметят отсутствие подобного заведения. Но у меня было мало надежды, что мой план действительно принесёт плоды. Иеремия, это просто великолепные образцы гравёрного мастерства!

– Спасибо, Эдгар. Джеймс Эйтс[16] изготовил их для меня с условием, что деньги пойдут исключительно на снаряжение полярной экспедиции на воздушном шаре, которую ты предложил.

– Потрясающе, – сказал По. – Сможешь установить их в станок, Мейсон?

Я взял клише и осмотрел их в гаснущем свете вечернего солнца. Это были четвертьдюймовые пластины из прочной высококачественной стали, покрытые убедительным количеством орнаментов и юридической белиберды. Главные надписи гласили: «ГОСУДАРСТВЕННЫЙ БАНК КЕНТУККИ», «ПЯТЬДЕСЯТ ДОЛЛАРОВ» и «ЗОЛОТАЯ МОНЕТА». На одной стороне банкноты красовался крупный рисунок: первопроходец из длинного ружья стреляет в чёрного медведя; на другой были изображены пароход, табун лошадей и конопляное поле. Картинки выглядели на редкость правдоподобно. Оттиск должен был получиться отличным.

– У вас есть какая-нибудь другая краска, кроме чёрной? – осведомился Иеремия Рейнольдс.

– Чёрт подери! – воскликнул По. – Нет. Зелёная или жёлтая подошли бы в самый раз, верно? Мейсон! Сбегай-ка в «Ричмонд Уиг» и узнай, не уступит ли нам Джон Плезантс немного зелёной краски. Я отлично помню, что в прошлом году весь их рождественский выпуск был отпечатан зелёным.

– Стойте-ка, – сказал я, возвращая печатные клише Рейнольдсу. – Вы хотите, чтобы я открыто пошёл за краской для печати этих банкнот? Если никакого Государственного банка Кентукки не существует, не пройдёт и месяца, как все узнают, что эти бумажки фальшивые. В «Уиг» меня запомнят. И что тогда, Эдди?

– Тебя и так уже разыскивают за убийство, Мейсон Рейнольдс, – холодно произнёс Эдди. – Раз уж тебе суждено быть преступником, почему бы не стать толковым? Назови Плезантсу другое имя, олух. Скажи ему, что работаешь на Томаса Ритчи в «Энквайрер».

– Что? – спросил Иеремия Рейнольдс, в изумлении уставившись на меня.

Каким же я был дураком, что доверил Эдди свой кровавый секрет; про себя я поклялся больше никогда ни с кем не делиться подобными откровениями. Мёртвый мальчишка-конюх был моим крестом, и мне следовало нести его в одиночку.

– Мейсон убил мальчишку во время неудавшегося ограбления в Линчберге, – хладнокровно пояснил Эдди. – Его настоящая фамилия Рейнольдс, но он сменил её на Бастлер. Он в бегах. Он напечатает нам банкноты, а затем, ради полной безопасности, двинет дальше.

– Куда дальше? – возмутился я. – Мне нравится моё место здесь!

– Мейсон, – тихо сказал Эдди. – Ты один из избранных детей судьбы. Ты ловок. Я думаю, что вы с Иеремией полетите на нашем воздушном шаре над ледяными стенами и достигните Полой Земли. Я и сам планировал лететь, но… – его голос на мгновение сорвался, – я скоро женюсь, и у меня просто не хватит духу оставить здесь дрожащую от страха молодую жену.

– Не нужно смущаться, Эдди, – отозвался Иеремия. – Достаточно быть гением, вовсе не обязательно быть ещё и первопроходцем. Этот юноша отлично заменит тебя. И как же символично, что его настоящая фамилия Рейнольдс! Мы наверняка родственники! Какое удивительное совпадение! – Он достал из кармана десятидолларовую золотую монету и протянул её мне. – Ступай, кузен Мейсон, принеси краску. Нам с Эдгаром нужно поговорить.

До конторы «Уиг» было десять кварталов. Я шёл, погружённый в тяжёлые думы. Вместе со своими собственными сбережениями у меня в кармане было тринадцать долларов. Раздобуду я краску или нет, Эдгар По всё равно выставит меня из Ричмонда через неделю. Я раздумывал, не лучше ли прямо сейчас спуститься к Рокетс-Лэндинг и сесть на пакетбот до Норфолка. Смерть мальчишки-конюха была несчастным случаем, но печатать фальшивые банкноты – это уже умышленное, хладнокровное преступление!

И всё же я продолжал идти к «Виг». Меня поражала дерзость замысла Эдди: подделывать деньги несуществующего банка! Как это было в духе Эдгара Аллана По: По, бедного, полуобразованного сироты, изображающего из себя американского литератора; По, лжежреца нашей несуществующей культуры. За неделю, проведенную с ним в редакции, я быстро научился видеть его насквозь. Рукописи, отправляемые им нью-йоркским издателям, неизменно возвращались с отказами. Рецензии, написанные им для «Вестника», представляли собой простые обличительные тирады, разбавленными щедро накрошенными цитатами из разбираемых книг. Многоязычные изречения, вставляемые им в свои эссе, он заимствовал из иностранных разговорников. В нём не было ни капли честности, и ко всему прочему он всё ещё был должен мне пятьдесят центов.

Подойдя к зданию «Уиг», я помедлил и посмотрел в сторону речного порта. Уже начинали сгущаться сумерки, но я разглядел, что на месте «Грампуса» стоит другой барк. «Грампус» ушёл в море! Я представил себе это судно в Нью-Йорке, на Маркизских островах, у неведомых островов людоедов в далёких южных морях. Если я правильно понял Эдди и Иеремию, они планировали запустить воздушный шар где-то неподалёку от великой южной ледяной стены. Какое же это будет приключение, особенно если теория Симмса верна! Сперва плыть под парусом, а затем лететь! Экспедиция будет опасной, но это во всех отношениях лучше, чем прозябание в Хардвере и Линчберге, лучше даже, чем Ричмонд и моё обучение печатному делу. Сердце у меня так и подпрыгнуло, и я громко вскрикнул – решение было принято раз и навсегда: я отправляюсь с ними.

На звук моего голоса из переулка у здания «Уиг» выскочила собака и бросилась на меня. Лапы у неё были белыми, а голова и туловище – рыжевато-бурыми. Она упёрлась передними лапами мне в живот и потянулась мордой к моему лицу. Её пушистый хвост ходил ходуном со страшной скоростью. Мне потребовалась целая минута, чтобы осознать: это же мой дорогой старина Арф.

– Арфи! Ты как здесь оказался, Арфи, мальчик мой? – Арф принялся, поскуливая, лизать мне руки, а потом повалился на спину.

Я опустился на колени и долго-долго его гладил. Он лежал, забавно извиваясь, с поджатыми передними лапами – точь-в-точь как у дохлого кролика. Когда я перестал его тормошить, он вскочил и яростно затряс головой. Тряс он ей всегда по-особенному: вытягивал шею далеко вперёд, а потом крутил головой туда-сюда с такой скоростью, что уши хлопали, точно крылья взлетающего голубя. Этим встряхиванием Арф всегда проставлял знаки препинания при смене настроения. Раз уж с приветствиями было покончено, пришло время для чего-то другого. Он замер рядом со мной, вывалив наружу длинный язык.

Я прошёл в тёмный переулок, откуда выбежал Арф. Большие боковые двери здания «Уиг» были распахнуты настежь; рабочие как раз грузили в телегу кипы завтрашнего воскресного выпуска.

– Где хозяин? – спросил я одного из рабочих на погрузочной площадке.

Тот показал большим пальцем на двери. Я подхватил Арфа на руки и вошел в типографию «Уиг». Крупный, длинноволосый мужчина с кривящимися губами спросил, что мне нужно. Он был одет по вечернему и собирался уходить.

– Две вещи. Мне нужна зелёная краска, и… – я продолжал тискать Арфа, чтобы мужчина не мог толком меня разглядеть, – я бы хотел побольше узнать об этой собаке.

– Прелестный льстец, не правда ли? Настоящий собачий эпоним, этот ваш Арф[17] – животное столь поразительного ума, что весь собачий род обречён произносить его имя, – заговорил он с ироничной аристократической тягучестью. – Не думаю, что мы с вами имели удовольствие встречаться, молодой человек. Я Джон Плезантс.

– Я Иеремия Аллан. Работаю на мистера Ритчи в «Энквайрер». Мистеру Ритчи нужна краска для особого поэтического памфлета.

– Выживший из ума старик Ритчи печатает зелёные стишки? – воскликнул Плезантс. – Ну, теперь я, кажется, слышал всё. Уж не пасторальные ли это стихи, которые надобно тиснуть на травяной бумаге? Коровьи рифмы на корм ревущей бурёнке? Зелёная краска! Я платил по три доллара за банку, так что пускай твой старый маразматик выложит мне все десять. Смотри не забудь передать своему мистеру Ритчи, юный Аллан, что я его безбожно надул.

– Ладно, – сказал я, продолжая ласкать собаку. Мне было глубоко плевать на любые распри Плезантса с Ритчи, а уж если я в открытую собирался печатать фальшивые деньги, то десять долларов меня точно не волновали. Но как здесь оказался Арф? – Так это Арф, значит? Как вам пришла в голову такая кличка, мистер Плезантс?

– Увы, столь мощный порыв гениальности слишком уж по-африкански самобытен для моего бледного ума. Благородный Арф, со всеми его блохами и паршой, был любовным подношением той эбеновой Венере, которая вытирает у нас пыль в комнатах, когда под руку не подворачивается серебро, чтобы его украсть. Её зовут Хусита, его – Ота, а Арф – символ их нежных уз. Надеюсь, он увяжется за тобой до самого дома.

Арф, разумеется, пошёл за мной. К тому времени, как я добрался до «Мессенджера», стемнело настолько, что работать было невозможно, а Эдди посчитал неразумным привлекать лишнее внимание и зажигать лампы. Рейнольдс и Эдди отправились в таверну на Рокетс-Лэндинг, а я повёл Арфа домой к миссис Клемм. Я скормил ему кое-какие объедки и пустил к себе на соломенный тюфяк. Я расспрашивал его о том, где он пропадал, но он лишь обнюхивал мои пальцы и хлопал ушами.

Всё воскресенье я провёл за печатью пятидесятидолларовых золотых сертификатов Государственного банка Кентукки – наштамповал аж на десять тысяч долларов. В «Вестнике» мы откопали запасы отличной тряпичной бумаги, и банкноты выглядели великолепно. Эдди, всё ещё пьяный после вчерашнего, собственноручно выводил на каждой купюре красными чернилами «подпись президента банка». Причём каждая подпись представляла собой новую анаграмму его собственного имени: Пил О. Гарланд (Peale O. Garland), А. Продегал Лейн (A. Prodegal Lane), Лёрн А. Годлип (Learn A. Godleap), И. Аполлд Гроун (E. Apalled Groan), Лоун А. А. Пледжер (Loan A. A. Pledger), Гейл Пан Дилер (Gaol Pan Dealer) – и так далее, больше двухсот вариантов. Иеремия, который и сам немного баловался писательством, поразился тому, как молниеносно Эдди выдавал эти анаграммы; Эдди же заявил, что это всего лишь простое применение принципов криптографии. Как по мне, Эдди вёл себя неоправданно нагло.

Чем лучше выглядели банкноты, тем сильнее я беспокоился. Люди ведь станут принимать их, и мы превратимся в заправских фальшивомонетчиков. Неужели так трудно отследить эти бумажки до зелёной краски, которую я одолжил, до Эдгара Аллана По, чьи анаграммы красовались на каждой купюре, и до печатных станков «Южного литературного вестника»? Мы сошлись на том, что пускать в ход банкноты в Ричмонде, где нас с Эдди все знали, было бы чистым безумием. Куда сложнее оказалось решить, кто будет носить деньги при себе. В итоге мы просто разделили их на три равные стопки и каждый рассовал свою долю по карманам. Едва Эдди припрятал свою часть, как тут же объявил, что завтра намерен отнести три банкноты городскому судебному чиновнику Ричмонда. Мы с Иеремией горячо протестовали, но Эдди упрямо стоял на своём: мол, хотя главная цель этих денег – финансирование полярной экспедиции на воздушном шаре, его женитьба на Вирджинии важна ничуть не меньше. «Просто ищет предлог, чтобы никуда не лететь», – невольно подумал я. Три наши новенькие купюры должны были стать залогом для его женитьбы.

– Этот олух-чиновник не станет разглядывать банкноты, – пояснил Эдди, прикладываясь к бутылке, которую он невесть откуда выудил. – Он увидит три полтинника, натужно сложит цифры в уме и успокоится. Преподобный Эйса Конверс обвенчает меня с моей Вирджинией в понедельник, а во вторник утром молодые супруги отправятся в свадебное путешествие. Сладкие слова! Я пущу слух, будто мы едем в Петерсберг на дилижансе, но на самом деле мы сядем на пакетбот до Норфолка. И, разумеется, я заберу залог перед самым нашим отъездом.

– Я отправлюсь в Норфолк уже сегодня и сниму для нас убежище, – сказал Иеремия. – Пущу на аренду последние честные деньги. Мейсон, поедешь со мной?

Всё происходило так быстро. Уехать сегодня?

– Нет, нет, – быстро сказал Эдди. – Мейсон должен оставаться рядом с новобрачными. Он у нас – бойкий холостяк; хоть и мал и молод, наш Мейсон – человек бывалый. Свадебное путешествие он начнёт вместе со мной и Вирджинией. Не хмурься так, юный убийца!

Я хмурился, гадая, что на самом деле задумал Эдди. Его истинные намерения всегда было трудно разгадать. А он продолжал болтать:

– Мы с Иеремией продумали всё до мельчайших деталей. В Норфолке я предстану как… полковник Эмбри, кентуккийский заводчик породистых лошадей, и закуплю там всё необходимое для нашей экспедиции: шёлк, каучук, лозу для корзины, печь, тёплую одежду, инструменты и так далее. Всё это мы тайно переправим в убежище, которое Иеремия честно снимет, и прежде чем фальшивые банкноты обнаружат, полковник Эмбри растворится в прозрачном морском воздухе. Il est disparu[18].

Эдди умолк и снова приложился к бутылке.

– Что это за тварь, и что она тут делает?

– Это мой пёс Арф. Я нашёл его вчера.

Эдди решительным шагом направился в угол, где лежал Арф. Арф прижался к полу и испуганно повёл глазами вверх, нервно наблюдая за дёргающимся лицом Эдди. Арф просидел с нами в типографии весь день, но Эдди заметил его только сейчас. Виной тому был алкоголь, я полагаю, а также то, что он был чересчур взбудоражен грядущей свадьбой и кучей денег, которые мы напечатали. За сегодняшний день Эдди уже несколько раз хватал большие пачки наших новых банкнот и самозабвенно тёр ими лицо, уверяя потом, будто делает это исключительно ради того, чтобы купюры не выглядели слишком новыми.

– Хвала богам, это не кошка, – произнёс Эдди, осторожно ткнув Арфа носком сапога в рёбра. – Терпеть не могу этих тварей – они только царапаются и воют. Однажды на меня напала кошка. Я ударил её в ответ, но это дьявольское отродье так глубоко вонзило зубы и когти мне в руку, что я не мог высвободиться.

Он качнулся в мою сторону, сжал кулак и задрал рукав, обнажая предплечье.

– Видишь?

На бледной, тонкой руке Эдди действительно виднелись едва заметные шрамы.

– Я ударил чудовище о мостовую, – продолжал Эдди, разыгрывая сцену в лицах. – Она закричала, когда у неё сломались рёбра, и я смеялся над этим звуком. Я бил её уродливую костлявую массу, пока её кровь не смешалась с моей. Но она не отпускала! Что бы я ни делал, её зубы-иглы и цепкие когти держали мёртвой хваткой. Эти живые кинжалы словно пришили её к моей плоти. Спас меня лишь мой благословенный холодный рассудок, иначе я бы до сих пор носил это чудовище на себе.

– И что же вы сделали?

– Я окунул руку в бочку с дождевой водой. Тили-бом, тили-бом, кошка в ад сошла живьём.

В понедельник утром Эдди всё ещё был сам не свой, хотя уже не до такой степени. Я отправился в редакцию «Вестника» и сообщил мистеру Уайту, что Эдди уезжает на этой неделе в Петерсберг в свадебное путешествие. Уайт посмотрел на меня с недоверием и спросил, не пьян ли Эдди. Я всё отрицал и заодно упомянул, что мне тоже понадобится отгул на несколько дней. Мне не хотелось увольняться в открытую, пусть даже моё возвращение и казалось маловероятным. Уайт удовлетворил мою просьбу небрежно, без лишних вопросов: он и все остальные в «Вестнике» были слишком поглощены утренними новостями о восстании рабов в округе Гучленд, что к западу от Ричмонда.

Пока я был занят с мистером Уайтом, Иеремия Рейнольдс сходил с Эдди в городскую ратушу и подделал подпись на брачном залоге, засвидетельствовав, будто четырнадцатилетней Вирджинии уже исполнился двадцать один год. В полдень Иеремия отбыл в Норфолк на пароходе. А во второй половине дня пришёл преподобный Эйса Конверс и обвенчал Эдди и Вирджинию. Эдди был мертвецки пьян, хотя, я уверен, сам он всем сердцем желал оставаться трезвым. Он находился в самом разгаре такого запоя, какие то и дело случались с моим па, – из этого состояния не было иного выхода, кроме чуда или полного беспамятства. После церемонии у нас был праздничный обед. Поначалу мне казалось, что Вирджиния понимает истинное значение свадьбы не больше, чем ребёнок, играющий в куклы. Но они с миссис Клемм обменивались такими многозначительными взглядами… а затем, сразу после торта, случился поцелуй, который она подарила Эдди. Она вложила в этот поцелуй всю силу своей странно мускулистой шеи, прижавшись лицом к Эдди так же крепко, как сосунок-поросёнок прижимается к свиноматке. От этого поцелуя на широком лбу Эдди выступил холодный пот.

Я лёг спать пораньше, но проснулся от того, что Арф залаял мне прямо в ухо. За окном стояла кромешная тьма, но с чердачной лестницы падал свет. Я дал Арфу затрещину и прислушался. С лестницы донёсся едва слышный звук – тонкий, высокий, от которого у меня мурашки побежали по коже. Там был Эдди, всё ещё полностью одетый; с ним явно творилось что-то очень странное. Зрачки его глаз были огромными и угольно-чёрными. Каким-то чудом ему удавалось ровно держать перед собой зажжённую свечу. Сразу за спиной Эдди была… Вирджиния. На ней было белое платье, а распущенные тёмные волосы падали на плечи. Губы её застыли в дерзкой и одновременно испуганной улыбке.

Эдди вышагивал по лестнице, словно автоматон; он медленно обошёл комнату, а затем остановился у моего соломенного тюфяка. Он застыл там, словно живой канделябр. Наконец он кивнул. Вирджиния, все еще натянуто улыбаясь, стянула с себя платье и легла на спину в мою постель.

Было ясно, чего от меня ждут. Мне было пятнадцать, и я был достаточно возбужден, чтобы согласиться.

Во всё время, пока длилось это тягостное действо, Вирджиния почти не замечала меня, настолько она была поглощена разглядыванием лица Эдди. Наконец, когда я излился, Вирджиния содрогнулась всем телом. Свет отчаянно задрожал; свеча с грохотом упала на пол, и всё погрузилось во тьму.