Я проснулся раньше, чем хотелось бы. Попробовал было уснуть снова, но тщетно. Сегодня начиналась моя новая жизнь в Ричмонде – увильнуть от неё было нельзя. Мои вещи ждали в коридоре за дверью: выстиранные, отглаженные и аккуратно сложенные. Рядом стояли сапоги, начищенные ваксой. Если уж мне суждено найти какое-нибудь место, лучше сделать это сегодня.
Я одевался со всей тщательностью, наслаждаясь прикосновением чистой ткани к чистому телу. В комнате висело отличное зеркало; я поправил шейный платок, чтобы скрыть складки на воротничке, и пару минут разглядывал своё отражение. Мои светлые волосы были чистыми и прямыми, бледное лицо слегка порозовело после дней, проведённых на бато, а карие с зелёной искрой глаза выглядели ясными и отдохнувшими. Вот бы быть чуть повыше ростом… и чтобы на лице уже была растительность! Я попытался улыбнуться – нет, вышло слишком по-плутовски. Я решительно сжал тонкие губы – так-то лучше. Деловитый молодой человек из хорошей семьи, готовый добиться успеха.
Вот только в чём? Я спустился по лестнице и прошёл через постоялый двор, заверив хозяина, что обязательно вернусь. Если разыграть карту правильно, можно надеяться перехватить здесь ещё пару дней в долг. Ноги сами понесли меня к Капитолийской площади. Сегодня я заметил, что похожий на римский храм капитолий – далеко не единственное здание на этом поросшем травой холме. Рядом стояло постройка поменьше, увенчанная куполом. Какой-то прохожий подсказал мне, что это городская ратуша Ричмонда. Мне пришло в голову, что я мог бы подыскать работу именно там. В конце концов, я прекрасно умел читать и писать – а такими навыками наше аграрное Содружество едва ли могло разбрасываться. И если я и впрямь вор и убийца, то не самое ли мне место на политической арене?
В ратуше было открыто всего несколько кабинетов – как-никак, девять часов утра субботы. В одном кабинете, задрав ноги на стол, дремал краснолицый чиновник. В другом – какой-то худой тип яростно скрипел гусиным пером. В третьем – дюжий молодой человек в рубашке с закатанными рукавами пытался втолковать что-то по поводу ремонта улицы своему подчинённому. Самый просторный кабинет вмещал троих мужчин за столами и ещё пятерых, сидевших на скамье; все как один – в брюках и сюртуках. Я примостился на левом краю скамьи, где оставалось свободное место. В комнате приятно пахло сигарным дымом. Я приметил четвёртый стол, за которым никого не было. Может, это место как раз для меня!
Время от времени кто-нибудь из сидевших за столами мужчин поднимал глаза и звал:
– Следующий!
Тот, кто сидел на скамье крайним справа, вставал и пересаживался на стул возле стола, после чего они с чиновником принимались шуршать бумагами. По мере того как шло время, я постепенно продвигался ближе к началу очереди, а слева от меня тем временем усаживались новые посетители. Наконец подошла и моя очередь!
– Следующий!
Я сжал губы и решительно зашагал к столу у окна, где меня ждал чиновник. Это был плешивый господин с сальной полоской седых волос над ушами. На носу у него поблескивали в солнечных лучах очки. Его губы были сжаты куда сильнее, чем я когда-либо смог бы сжать свои.
– У вас долговое обязательство или доверительный акт? – спросил он.
– Я Мейсон, э-э, Мейсон Бастлер, – представился я. – Джентльмен.
– Разумеется. – Он протянул руку. – Передать нотариально заверенный документ сторон, находящихся в пределах юрисдикции?
Я сделал вид, что роюсь в карманах.
– Давайте лучше воспользуемся одним из ваших бланков. Я умею читать и писать. Более того, у меня есть литературный слог.
Именно так мой дядя Так отозвался о десятистраничном письме, которое я для него накатал, и это было чистой правдой. Благодаря моему пристрастию к вдумчивому чтению я мог изъясняться столь же витиевато, как пишут в журналах.
Плешивый откинулся на спинку стула с таким видом, словно вообще не понимал, о чём я толкую.
– Вы отказываетесь от передачи гарантийных обязательств?
– Я работу ищу, – я ткнул большим пальцем в сторону пустующего стола. – Похоже, вам не помешал бы ещё один помощник.
Чиновник снял очки, чтобы получше меня разглядеть. Похоже, это не особо помогло.
– В течение девяноста дней необходимо предоставить письменное заявление о праве собственности на имущество, – сказал он мне. – В качестве подтверждения предполагаемого срока владения.
– Могу я приступить сегодня?
– Болван, – он снова водрузил на нос очки и сделал прогоняющий жест рукой. – Следующий!
Выходя, я заметил на полу что-то похожее на выброшенную газету; я поднял ее и взял с собой.
Стоял погожий солнечный майский день; сорняки и пучки травы пробивались наружу в каждом свободном уголке грязных пустырей и улиц Ричмонда. Я подумал, не улыбнётся ли мне удача в самом здании капитолия. Вряд ли. Я устроился на чистом участке лужайки, чтобы почитать газету.
Я с удовольствием обнаружил, что это был апрельский номер «Южного литературного вестника». До нашей фермы этот выпуск ещё не добрался. Пробежав глазами оглавление, я наткнулся на статью Эдгара По под названием «Шахматный аппарат доктора Мельцеля». Он был моим любимым современным писателем; чуть ли не каждый месяц в «Вестнике» появлялась его новая история – либо жуткая, либо юмористическая. Я тут же, не сходя с места, прочитал «Шахматный аппарат доктора Мельцеля» от начала до конца.
Это оказалось эссе, а не рассказ ужасов, которого я ожидал, – статья о шахматном автомате, который некий мистер Мельцель возил с показами по всей стране. Эдгар По доказывал, что это не может быть настоящей машиной, иначе она всегда бы выигрывала. Вместо этого, писал он, внутри автомата должен прятаться карлик, и даже приложил подробный чертёж, показывающий, как именно тот там помещается. Я дочитал статью с чувством глубокого удовлетворения и какое-то время сидел, размышляя о том, каково это – работать карликом, прячущимся внутри шахматной машины. В шахматы я играть не умел, зато в шашки резался недурно, пусть и не так здорово, как Ота.
Перелистнув обратно к началу «Южного литературного вестника», я заметил, что редакция находится по адресу Мэйн‑стрит, 1501, Ричмонд. Почитав редакторские заметки (которые обычно пропускал), я узнал то, о чём раньше и не догадывался: Эдгар По теперь был главным редактором «Вестника»! Какая удача! Эдгар По поймёт моё отчаянное положение – он и сам хлебнул лиха. По словам судьи Перроу, По выставили из университета за карточные долги. Пойду и попрошу у него работу!
Я добрался до перекрестка Пятнадцатой и Мейн-стрит, даже ни у кого не спросив дорогу. Как говорит Эдгар По, высшая способность человека – это умение рассуждать.
Когда я подошёл к нужному перекрёстку, стоял тихий, пыльный полдень. На самом краю дороги в неглубокой грязной луже спал боров. Вокруг громоздились кирпичные здания; на первом этаже дома 1501 по Мейн-стрит располагалась лавка, где торговали ювелирными изделиями и оптикой. Табличка у бокового входа сообщала, что внутри находятся офисы «Южного литературного вестника», владелец – Т. У. Уайт. Поблизости не было ни души, но дверь послушно открылась от моего прикосновения. Я оказался в большой комнате с дощатым полом, заваленной исписанными листами бумаги и типографским оборудованием.
Центральное место в комнате занимал печатный станок – массивная машина из чёрного чугуна, на удивление богато украшенная завитками и орнаментом, с мощными на вид винтами и рычагами со всех сторон. В дальней стене была огромная двустворчатая дверь, которая, как я предположил, вела на погрузочную площадку и в переулок. Рядом с этой дверью высились стопы газетной бумаги и пачки готовых номеров – майского выпуска «Южного литературного вестника». Вдоль ближней стены, выходившей на Пятнадцатую улицу, стояли столы, освещённые большими окнами. В косых лучах света плясали пылинки. Было так тихо, что я слышал, как кто-то разговаривает в лавке за стеной.
На одних столах лежали гранки с неровно обрезанными краями, подготовленные для корректуры, другие были усыпаны металлическими буквами и знаками препинания. Повсюду лежали наборные линейки и лотки с литерами, выложенными в зеркальном порядке, а рядом стояли горшочки со смолой, которой закрепляли набор. Длинная низкая наборная касса, находившаяся прямо на столах, вмещала десятки мелких ящичков – по ящичку для каждого начертания каждой буквы. Поскольку вокруг никого не было, я припрятал в карман три красивые курсивные литеры: М, А и Р.
Слева от двери, через которую я вошёл, была лестница, а на стене рядом с ней красовалась нарисованная указующая рука. Я поднялся наверх.
Наверху я обнаружил просторную, светлую комнату с окнами на две стороны. Полки ломились от печатной продукции, а вокруг высились шаткие стопки рукописей, журналов, газет и книг. Там стоял единственный пустой письменный стол с табличкой: «Т. У. УАЙТ, ВЛАДЕЛЕЦ». С потолка свисали изрядно послужившие листы липкой бумаги от мух. Всё здание пропахло типографской краской.
– Эй! – подал я голос. – Есть кто?
В ответ донёсся сухой, деликатный кашель.
В дальнем правом углу в комнату вдавался небольшой квадратный кабинет. Дверь в него была приоткрыта, и на ней золотыми буквами значилось:
Я заглянул внутрь. Молодой человек небрежно растянулся на марокканском диване. Он взглянул на меня без особого интереса.
– Полагаю, вы мистер По, – сказал я. – Я Мейсон Алджерс Рейнольдс из Хардвера, штат Виргиния.
Он едва заметно кивнул. Поскольку передо мной был не кто иной, как сам потрясающий Эдгар По, я почувствовал, что могу говорить начистоту.
– Я нечаянно убил собственного двойника. Я беглец, и теперь нуждаюсь в месте.
Он слегка округлил глаза – глаза, что были глубокими омутами тьмы под высоким и, пожалуй, излишне выдающимся лбом. Даже если я позабуду всё остальное об Эдгаре По, образ его глаз не изгладится из моей памяти никогда. Казалось, они смотрели одновременно наружу и внутрь – в любой миг с одинаковой пристальностью следили и за игрой фантазий его собственного разума, и за случайностями внешнего мира. Его глаза были чудесными вратами между двумя мирами. Что до остального лица, у него был прямой рот, приятный орлиный нос, тонкие усики и тёмные волнистые волосы, уже слегка поредевшие на висках. Но глаза решали всё; они были светильниками, на свет которых летел трепещущий мотылёк моей души.
– Сколько вам лет? – наконец спросил он.
Голос у него был низкий и ясный, а линия губ, пока он говорил, успевала передать удивительно широкий спектр чувств: от презрения к скуке, от скуки к веселью, затем к интересу и, наконец, к искреннему участию.
– И почему вы говорите о двойнике?
– Мне пятнадцать, мистер По. Я называю его двойником, потому что парень, которого я застрелил – исключительно по случайности, заметьте! – был блондином, как и я, и в точности моего роста. Мне паршиво из-за этого, а шериф Гарми желает заполучить меня живым или мёртвым. Я всего лишь забирал обратно деньги па за виски у мистера Слоута в отеле «Либерти» в Линчберге. На эти деньги я должен был купить жену для нашего раба Оты, но одна из девиц мистера Слоута стащила их у меня.
– Блуд и смертоубийство в пятнадцать лет, – задумчиво произнёс По. – Живенький малец. Истинный виргинец. Надеюсь, своего африканца вы к нам в контору не притащили?
– Никак нет, сэр. Ота пошёл своей дорогой, едва вчера мы добрались до Ричмонда. Я читал ваши рассказы в «Вестнике», мистер По, и они мне очень понравились. Я «Беренику» и «Рукопись, найденную в бутылке» практически наизусть знаю. Я читаю и пишу лучше всех в Хардвере и даже в Линчберге. Как думаете, нашлось бы для меня какое-нибудь место? Только вы не должны никому называть моё настоящее имя. Зовите меня Мейсон Бастлер.
– Что ж, входите, младший брат, – сказал он, быстро взмахнув своей тонкой белой рукой. – И закройте дверь.
Я переступил порог кабинета и притворил за собой дверь. Помимо дивана, здесь были книжные полки, два деревянных стула с прямыми спинками и письменный стол, заваленный ворохом бумаг. На полу то там, то сям тоже громоздились книги. В стене за столом мистера По имелось окно. Я взял один из стульев и сел.
– Я мог бы помогать в типографии, – предложил я.
– Настоящий типографский чертёнок[4], – сказал По. – Вас зовут Мейсон? Ваш отец принадлежит к Вольным каменщикам?
– К масонам? Нет, сэр. Мы епископалы. Ма умерла, а па пьёт. Всё моё достояние – пятьдесят центов да залоговый билет на пистолет.
– Вы забываете о своём буколическом здоровье, – с улыбкой заметил По. – И о великолепном облачении, что вы носите на своих плечах. Вы пустились в плаванье по воле волн, Мейсон, и приливы судьбы уносят вас в открытое море. Мне знакомо это чувство, слишком хорошо знакомо.
Он умолк и некоторое время разглядывал меня, выражение его лица слегка менялось в такт стремительному потоку его мыслей.
– Я помогу вам, – произнёс он вскоре. – Хотя сперва мне нужно записать свои утренние размышления. Сегодня я отложил в сторону эти проклятые книжные рецензии, чтобы поработать над новой историей. Употребляете ли вы спиртное?
– Нет, сэр. Не хочу стать таким, как па.
– Я тоже не желаю быть безумным фермером-рабовладельцем, Мейсон, но сегодня библейская суббота, а мистер Уайт уехал в Питерсберг. Позволь мне, как я уже сказал, сохранить плоды моих прерванных трудов, а затем мы с вами отправимся в кабак, юный убийца, юный чертёнок, юный Мейсон, née[5] Рейнольдс, appellé[6] Бастлером. Бастлер – в этом имени слышится что-то от гнусного, ханжеского дурака. Вам лучше сохранить собственное имя. Я близко дружен с неким Иеремией Рейнольдсом, блестящим человеком со всеобъемлющим умом. Он приедет сюда на следующей неделе, возможно, чтобы устроить мою судьбу. У меня есть чудесный план исследовательской экспедиции. А теперь – тишина!
Спустив ноги на пол, он проворно пересел за свой письменный стол. Взяв в руку перо, он быстро писал без малого час. За всё то время, что его перо безостановочно бегало по бумаге, он ни разу даже не взглянул в мою сторону. Не желая мешать его трудам, я коротал время за просмотром книг, сложенных стопкой на полу возле моего стула. Я заметил книгу писем и воспоминаний поэта Кольриджа, памфлет под названием «Экспедиция к Южным морям» того самого Иеремии Рейнольдса, о котором только что говорил По, а также несколько путевых заметок о Швейцарии, Испании и Пенсильвании. На самом же дне стопки покоился географический трактат со следующим заглавием: «Теория концентрических сфер Симмса, доказывающая, что Земля полая, обитаемая изнутри и широко открытая у полюсов. Сочинение Гражданина Соединенных Штатов». Этот странный трактат привлёк моё внимание, и я погрузился в его чтение.
«Теория Симмса» открывалась целой чередой предисловий, оправданий и объявлений, суть которых сводилась к тому, что капитан Джон Кливс Симмс, «Ньютон Запада», был великим гением, коего мир ценил крайне мало. О Симмсе говорилось так много, что я вскоре пришёл к выводу: книгу написал он сам. Когда все хвастовство и разглагольствования остались позади, выяснилось, что Симмс считал нашу планету огромной полой сферой с колоссальными отверстиями зияющими на Северном и Южном полюсах. Согласно Симмсу, каждое из этих отверстий насчитывало около четырёх тысяч миль в поперечнике. Симмс утверждал, что корабль вполне может перевалить за кромку такого отверстия и пройти прямиком на внутреннюю поверхность Полой Земли. Предполагалось, что эта внутренняя поверхность покрыта материками и океанами точно так же, как и внешняя. У Симмса имелись и дальнейшие выкладки о других полых сферах, расположенных концентрически внутри главной, но эти дополнительные сферы показались мне лишь излишней приправой к той вдохновенной чепухе, коей являлась его первоначальная идея – Полая Земля.
Эта мысль до того меня позабавила, что я с жадностью принялся читать дальше, совершенно позабыв про Эдгара По, занятого за своим столом. У Симмса – или у его рупора, Гражданина Соединенных Штатов, – имелся целый список причин, почему наша планета на самом деле представляет собой полую оболочку. Центробежная сила стремится вытолкнуть всё вещество вращающейся планеты наружу, превращая его в сферическую оболочку. Если поднести конец магнита к листу бумаги с железными опилками, опилки сами собой сложатся в пустотелое кольцо. Стебли пшеницы и птичьи перья внутри полые. Тяжёлые горы стоят поверх лёгкой почвы. Вещество вокруг Сатурна складывается в кольца. Полюса Марса выглядят тёмными, потому что это на самом деле гигантские отверстия, ведущие внутрь полой планеты. Правильное толкование древнееврейских слов theoo и beoo, показывает, что вместо привычного начала: «Земля же была безвидна и пуста», в Библии на самом деле сказано: «Земля была безвидна и ПОЛАЯ!» И наконец, как решающий аргумент: планеты должны быть полыми, потому что это «сие являет великую экономию материи».
Великую экономию материи. Мне по душе пришёлся ход мыслей Симмса. Меня всегда тянуло к неизведанному; о, каким приключением стало бы открытие целого нового мира – мира, сокрытого внутри! Каково это – перевалить на корабле через эту огромную толстую кромку и очутиться внутри? Каковы там условия, под сводами Полой Земли? И почему до сих пор ни один путешественник не привёз известий об этих гигантских, размером с материк, провалах в арктических и антарктических морях? У Гражданина Соединенных Штатов нашлось два ответа. Во-первых, земное магнитное поле во внутренней вселенной меняет своё направление, а это значит, что вдоль краев этих отверстий поле устремляется с востока на запад, порождая феномен, именованный Гражданином «закрученными меридианами». Исследователь, который попытается довериться компасу и держать путь к Северному или Южному полюсу, неизбежно закончит тем, что будет кружить на восток или на запад вдоль самого края одного из этих исполинских отверстий. И даже если исследователь откажется от использования компаса в пользу более надежного метода – астрономической навигации, его попытки проникнуть внутрь будут серьезно затруднены из-за «великих ледяных стен», окружающих провалы как на севере, так и на юге. Эти ледяные валы иногда видели моряки – китобои и промысловики, застигнутые штормами, – но никто из известных нам людей не выжил после попытки пройти за них. Симмс полагал, что лучший способ достичь Полой Земли – двигаться на север через ледяные поля от самых северных берегов Сибири.
– Чудно, – произнёс По, бесцеремонно вторгаясь в мои грёзы об исследовательских экспедициях. – Мой герой пущен в плавание; я жажду и трепещу. Теперь, когда кривоногий Уайт убрался со сцены, я дерзну переступить запретные пределы таверны Хогга.
Заметив у меня в руках книгу, он широко улыбнулся.
– Как вам теория Симмса, Мейсон? Он безумнее и пьянее вашего отца-фермера.
Как я узнал позже, это было очень в духе Эдди По: уцепиться за какую-нибудь мелкую детальку, которую вы ему сообщили, и возвращаться к ней снова и снова. Я был не в том положении, чтобы заступаться за отца, а потому пропустил колкость мимо ушей и ответил прямо на вопрос.
– Интересно, каково там, внутри Полой Земли? Как вы думаете, может ли на внутренней стороне быть своё солнце?
– Солнце! Любопытная мысль, – говоря, По споро сворачивал только что исписанные листы в свиток, который затем перевязал лентой. – Я держал в уме теорию Симмса, когда писал свою «Рукопись, найденную в бутылке». Разумеется, там, чтобы поставить точку, я заполнил провал исполинским чёрным водоворотом. Вы когда-нибудь видели водоворот?
Он уставился на меня своими тёмными глазами.
– Исполинский водоворот? Нет. Хотя, пока мы спускались по реке Джеймс, мелких водоворотов там хватало. Я приплыл сюда на бато вместе с командой рабов.
– Вы общались с ними?
– Конечно. Послушали бы вы, мистер По, какие истории они рассказывают по ночам у костра. Некоторые из этих сказок уходят корнями в саму Африку.
– Absit omen[7], – обронил По, сделав в мою сторону знак из двух пальцев, призванный отвести сглаз. – Избавь меня от компании твоего па и рабов. И не зови меня мистером По, младший брат, зови меня Эдди. Я тебе не какой-нибудь мистер Как-Там-Его, я – всемирный гений двадцати пяти лет от роду.
Мы вышли из кабинета, причём Эдди дважды возвращался, дабы удостовериться, что надёжно запер замки. Оказавшись на улице, мы пересекли Мэйн-стрит наискосок и направились к таверне Хогга.
– Я ночевал в «Лебеде», – сказал я Эдди, когда мы вошли. – Может, нам стоило пойти туда? Если они увидят меня с кем-то столь важным, как вы, они наверняка откроют мне кредит.
Эдди теперь был в прекрасном расположении духа, и это моё предположение заставило его так и затрястись от смеха.
– Неужели ты думаешь, Мейсон, будто писатели – богачи? Столпы общества? Я сижу без гроша в кармане, хотя мне до смерти невыносимо оставаться в таком положении, – последние слова он произнёс едва слышным шёпотом, поскольку мы уже вошли внутрь таверны Хогга.
Внутри почти никого не было. Эдди сделал повелительный жест и обратился к трактирщику:
– Эй, Хогг, два жгута табака, будь любезен.
Эдди бегло осмотрел табак, а затем вернул его на стойку:
– Что-то мне не по вкусу этот табак, Хогг. Принеси-ка нам вместо него рому с водой.
Мы устроились на скамье у стены. На скамье лежали подушки, набитые конским волосом. Сидеть там было уютно. Хогг принёс нам кувшин воды, мерную кружку рому и два стакана. Когда Эдди поднял кружку, я накрыл свой стакан ладонью.
– Пожалуйста, не надо, – попросил я его. – Я против крепких напитков. Несколько раз пробовал виски па, и мне совсем не понравилось. От него только голова кружится и тошнит.
– Счастливчик, – сказал Эдди. – Приземлённый, скучный фермер. Ну, тогда говори, а я буду пить. Рассказывай свою историю во всех драматических подробностях.
Я поведал ему всю историю целиком: как ушёл с фермы, наломал дров в Линчберге и бежал в Ричмонд. Особое впечатление на него произвело то, что мне до сих пор снится покойный конюх.
С каждой порцией рома, которую Эдди вливал в себя, его поведение заметно менялось. После первой порции он оставался веселым и язвительным, после второй – погрустнел и задумался, после третьей – разволновался и размяк, а после четвертой начал разглагольствовать про теорию Симмса о Полой Земле. Ром окончательно развязал Эдди язык, и тот чистосердечно признался, что в глубине души искренне верит в истинность этой гипотезы.
Буквально в прошлом месяце друг Эдди, Иеремия Рейнольдс, произнёс в Конгрессе речь в поддержку американской исследовательской экспедиции к южным полярным областям. И хотя Рейнольдс некогда и сам был последователем Симмса, пред лицом Конгресса он не посмел заикнуться о Полой Земле. Вместо этого он призывал к полярным изысканиям ради таких ничтожных, надуманных предлогов, как улучшение торговли и составление более точных карт.
Эдди был глубоко разочарован тем, что Рейнольдс упустил возможность прочесть Конгрессу лекцию о Полой Земле, и тот безумный сумбур, вываливаемый теперь им на меня, являлся как раз тем, что, по мнению самого Эдгара Аллана По, следовало сказать Иеремии Рейнольдсу. Доводы Эдди в пользу этой теории вовсе не имели отношения к науке. Его вера зиждилась на том, что он именовал «поэтической необходимостью».
– Чрево и череп, – изрёк он нараспев, выпрямившись и многозначительно погрозив мне пальцем. – Чрево, череп и Полая Земля. Если голова человека – всего лишь шар из полой кости, то почему наш мир должен быть устроен иначе? И чем является чрево, как не пещерой из мускулов и жил? Разве не символично, что фермер Симмс превращает наш цветущий земной шар в оскаленный memento mori? Но кто или что сожрало влажный мозг или плод, что прежде гнездился внутри? Какой-нибудь герой должен пробиться к Полюсу и отыскать червя, что не ведает сна! Быть может, юный Мейсон, именно тебе суждено довести это до конца.
Его темные глаза магнетически приковывали мой взгляд к себе, их глубины вращались подобно водоворотам.
Прошло мгновение. Эдди моргнул и вылил в стакан остатки рома из кружки. В кружке оставалось лишь несколько капель.
– Великая ледяная стена – это последний барьер между нами и Южным полюсом. Подобно добродетельной женщине, Земля прячет своё потаённое лоно за целомудренным ледяным корсетом. Ледяной обруч отделяет нас от этого провала, Мейсон, но разве мы живём не в век аэронавтики? Разве парящий полет фантазии не способен перемахнуть через самую высокую стену? Я написал обо всём этом Рейнольдсу, и в следующую субботу он прибудет, дабы претворить мой план в жизнь. Кое-кто зовёт меня мистификатором, но в своём роде я человек науки. Только наука способна спасти меня от меланхолических сравнений, коими переполнен мой разум.
Он угрюмо уставился на последние капли рома в своём стакане.
– Мерзость, – вздохнул Эдди. – И рождение, и смерть – мерзость невообразимая: быть запертым в чьем-то теле, быть заколоченным в ящик! Я задыхаюсь. Мне нужен воздух!
Допив остатки рома, он вскочил на ноги и нетвёрдой походкой устремился к дверям таверны, а я поплёлся следом за ним.
– Джентльмены! – окликнул нас Хогг. – Вы, кажется, забыли расплатиться за ром с водой.
– Расплатиться за ром с водой! – воскликнул По, и рот его упрямо сжался от гнева. Вся его дурашливость вмиг испарилась, голос звучал на удивление твёрдо. – Разве я не отдал тебе табак в обмен на ром с водой?[8] Чего ещё ты требуешь?
– Но, сэр… – Хогг замялся, выглядя несколько растерянным. – Что-то я не помню, чтобы вы платили за табак.
– Что это значит, шельма? Разве не твой табак вон там лежит? С какой стати я должен платить за то, чего не брал?
– Но, сэр…
– Оставьте свои уловки для простаков! – огрызнулся Эдди и решительно зашагал на улицу.
Он так стремительно припустил вдоль квартала, что я едва за ним поспевал. Его плечи подрагивали; когда я наконец поравнялся с ним, то увидел, что он тихонько посмеивается и разговаривает сам с собой.
– … блестящее надувательство, – бормотал он. – Истинно первосортное надувательство. Как хорошо, что бдительный Уайт откладывал мой первый визит к Хоггу. Сегодня я улыбаюсь, как мошенник!
Он растянул губы в неестественной ухмылке и повернул голову, чтобы посмотреть на меня.
Я был совершенно сбит с толку.
– Я… вы же не… Я хочу сказать, Хогг-то прав! Вы должны ему за ром. Табак тут вообще ни при чём.
– Табак имеет ко всему самое прямое отношение, Мейсон, как шляпа фокусника имеет отношение к его кроликам. Разве я не тружусь? Разве я не нищ? И разве я не испытываю жажды? Я тружусь, я нищ, я жажду – ergo, я имею полное право надуть Хогга. Сосредоточься на первых двух посылках этого силлогизма: я тружусь; я нищ. Журнал мистера Уайта, Мейсон, – тот самый «Южный литературный вестник», где ты ищешь место, – начинал с тиража в пятьсот экземпляров, а под моим редакторским началом вырос до двух тысяч. И при всём том я нищ. Мои лучшие силы растрачиваются на службе у неграмотного и пошлого человека, у которого нет ни ума, чтобы оценить мои труды, ни воли, чтобы их вознаградить. И вот я брожу пьяным по улицам этого жалкого Ричмонда, и некому созерцать моё падение, кроме пятнадцатилетнего деревенского мальчишки.
По театрально застонал и свернул за угол на улицу, уводящую вниз, к реке Джеймс. Там, внизу, раскинулась гавань, где на якоре стояли паровой пакетбот и несколько крупных парусных судов. От гавани дул прохладный свежий бриз. День был по-прежнему ясный, согретый тёплым послеполуденным солнцем. Я никогда прежде не видел кораблей; вид их мягко покачивающихся мачт взволновал меня до глубины души.
– Таверна на Рокеттс-Лендинг – наша следующая остановка, – сказал По.
Походка его была нетвёрдой, но он был далеко не так пьян, как казалось, когда мы уходили от Хогга.
– Там меня хорошо знают, так что надувательство исключено. Я вынужден умолять тебя одолжить мне те полдоллара, о которых ты говорил. Взамен я обещаю тебе приличное жильё и место ученика печатника. Я две недели не брал в рот ни капли, а теперь желаю испить чашу вакхического безумия до самого дна. Аллопатия, юный Мейсон, – это научный метод лечения недуга ядом, чьи симптомы противоположны проявлениям самой болезни. Выпивка – это аллопатическое лекарство от того водоворота безумия, по водным склонам которого я несусь. Морская повесть, начатая мною сегодня… – Он помахал свитком рукописи перед моим носом. – Эта повесть должна поправить моё материальное положение, Мейсон, и если дураки-издатели не пожелают мне помочь, я найду иной способ разбогатеть. Банкнота – всего лишь чернила и бумага.
Я протянул Эдди полдоллара. Если он действительно собирался приютить меня и найти мне работу, то цена была невысокой. Но почему, почему в такой чудесный день и в таком удивительном городе ему обязательно нужно было напиться?
– Я подожду у таверны, – предложил я. – Хочу посмотреть на корабли.
– Мудрое решение, – отозвался Эдди. – Сделай для меня вот что: зайди в таверну и разыщи меня до заката. Позаботься о том, чтобы я добрался домой, в пансион миссис Яррингтон на Банк-стрит, что у Капитолийской площади. Я снимаю там жильё вместе с моей дорогой тётушкой и милой Сестрёнкой. Если я усну и проснусь в этой таверне, дело может кончиться моим самоубийством.
– Могу я тоже остаться в пансионе?
– Ты будешь спать под моими стрехами, маленький буревестник, – сказал он. Последний раз отдав мне салют свитком бумаг, он исчез в таверне на Рокеттс-Лендинг.
Я провёл несколько приятных часов, слоняясь по гавани. Понаблюдав, как колёсный пакетбот, пуская пар, уходит вниз по реке Джеймс в сторону Норфолка и Балтимора, я решил разузнать побольше о парусных судах. Там стояли небольшая шхуна, двухмачтовый бриг и трёхмачтовый барк покрупнее под названием «Грампус»[9]. Мне удалось подняться на борт «Грампуса». Матросы попались дружелюбные, но не сводили с меня глаз: этим утром они обнаружили на судне беглого раба, он тайно пробрался на борт и прятался в трюме. Я немного помог им с погрузкой, и один из мужчин дал мне кусок хлеба и шмат солонины. Это была моя первая еда за весь день, и пришлась она как нельзя кстати. Оставалось надеяться, что миссис Яррингтон хорошо кормит своих постояльцев, а главное – что она вообще согласится меня принять.
Работая бок о бок с матросами, я думал о том, как ловко Эдди надул Хогга с ромом. Если уж так устроен мир, то я свалял дурака, не прихватив ещё несколько золотых монет из сейфа Слоута. Если верить Эдди, Т. У. Уайт был порядочным скрягой. И всё же мысль о том, чтобы стать учеником печатника, мне нравилась. За пару лет я смогу полностью освоить печатное дело. С таким ремеслом можно отправиться куда угодно и везде найти работу. Если сегодня Ричмонд показался мне удивительным – с его набережной и капитолием на холме, возвышающимся над городом, – то когда-нибудь мне наверняка захочется двинуться дальше: возможно, в Балтимор и Нью-Йорк, возможно, в Европу, а может, и в какие-нибудь дикие новые земли на таком вот барке, как «Грампус».
Накормивший меня моряк отвел меня на нижнюю палубу, чтобы показать носовой кубрик. Койки там были тесными, точно гробы. Странно получалось: чтобы уйти дальше всех, приходилось сильнее всего себя стеснять. Мне хотелось увидеть мир, но теперь, сбежав с фермы па, я ещё не был готов втиснуться в матросскую койку.
Когда спустились сумерки, я зашёл в таверну на Роккетс-Лэндинг. Эдди я нашёл мертвенно-бледным; он мёртвой хваткой цеплялся за полупустой стакан тёмного рома. Я сел рядом, но спиртное уже окончательно одолело его, и он едва узнавал меня. Он сидел за столом с двумя мужчинами, один из которых – сильно загорелый шотландец – оказался старпомом «Грампуса». Он-то и проставлялся весь день.
– Я тут утречком забрал двадцатидолларовую золотую монету у одного раба, тайно пробравшегося к нам на борт, – сообщил мне шотландец. У него были длинные волосы и приветливая улыбка. – Мошенник хотел оплатить проезд! Ты можешь в это поверить? Не желаешь стаканчик рому, приятель?
– Нет, спасибо, – ответил я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – А кто это был? То есть… как звали этого раба?
– Да он поначалу отпирался, – хохотнул старпом. – Здоровенный такой черномазый детина, настоящий дикарь. Но плёткой мы из него ответ-то выбили, уж будь уверен. Лютер Гарленд его зовут.
От этих слов у меня точно тяжёлый камень лёг на сердце. Я вспомнил, как в наш самый первый день на реке Лютер тянулся к золоту – тянулся с простодушным, чистым стремлением человеческой души к свободе. А теперь он избит, закован в кандалы и возвращается в Линчберг.
– А он не сказал, откуда у него деньги? – услышал я собственный вопрос.
– Да ничего он не сказал, кроме имени, – отмахнулся старпом. – Он так кричал, что и имя-то едва разобрали. Пей давай, Эдди, и толкни нам ещё какую-нибудь речь!
– Эдди пора домой, – сказал я старпому. – Я должен его увести.
– Он обещал мне стихи, – возразил старпом и, потянувшись через стол, ткнул Эдди пальцем в грудь. – Сказал, что расплатится за выпивку стихотворением, написанным для моей жены, Елены.
– К Елене… – пробормотал Эдди. – Записывай.
По крику старпома трактирщик принёс перо и бумагу. Эдди принялся читать стихи, а я записывал их под диктовку. Вещь была прекрасная, хотя пока я переписывал строки, мне вспомнилось, что я уже читал их раньше в «Вестнике». Старпому они пришлись по душе – правда, лишь после того, как я растолковал ему значение всех этих слов.
К Елене
Елена, как никейский чёлн
Краса твоя! – Во время оно
По глади благовонных волн
Скиталец мчался окрылённо
К себе, в родное лоно.
Морями зла я был гоним,
Но локон твой, и взор Наяды,
И дивный лик влекли к родным
Брегам божественной Эллады,
Влекли в величественный Рим.
Психеи стройные черты,
Как изваянье в нише сада,
В руке – горящая лампада
Как будто из чертогов ты
Святого града![10]
Эдди залпом допил остатки из стакана и содрогнулся. Я принялся за дело – нужно было доставить его домой. Мне пришлось обхватить его руками и буквально выволакивать из таверны. На улице я закинул его руку себе на плечо и двинулся вверх по затяжному склону к Капитолийской площади. Эдди то и дело запрокидывал голову, чтобы посмотреть на небо. Думаю, он вполне мог бы идти и сам, будь на то его воля, но ему просто нравилось, что всю работу за него делаю я. Всё он прекрасно понимал, этот мистификатор. Он знал, что мне нужно его покровительство, и достаточно хорошо помнил наш утренний разговор, чтобы не забыть вставить пару шпилек о том, что он «пьян, как твой па» – хотя это было совсем не так. Па, сколько бы ни выпил, всегда мог идти прямо.
Наконец я отыскал Банк-стрит на самом краю холма с Капитолийской площадью. Эдди стал чуть бодрее перебирать ногами, и мы подошли к дверям пансиона. Стоило нам переступить порог прихожей, как наверху настежь распахнулась дверь.
– Эдди? – раздался сверху женский голос. – Это ты?
– Это я, тётушка Мария, – отозвался По тихим, сокрушённым голосом. – В объятиях беса. Я оступился. Несчастный блудный сын, я вкушаю рожки со свиньями[11].
Он вырвался из моих рук и застыл, покачиваясь на месте.
– Спасибо тебе за помощь, юноша. Прощай.
– Но вы обещали мне жильё! – запротестовал я. – И работу!
По лестнице зачастили быстрые шаги. Перед нами предстала дородная круглолицая женщина.
– Ну-ка, прочь, бесёнок. Мало ты бед натворил, напоив бедного Эдди?
– Я не поил его! – стал оправдываться я. – Я о нём заботился. Разрешите представиться, – я поклонился и откашлялся. – Я Мейсон Алджерс… Бастлер. Я встретил Эдди в конторе «Вестника», и он сказал мне…
– Ступай, бес, – бросил Эдди, махнув в мою сторону свитком рукописи. Свиток он так и не выпустил из рук – хоть за это спасибо. – Приходи в понедельник.
– Он должен мне пятьдесят центов, тётушка Мария, – пожаловался я женщине.
– Меня зовут миссис Клемм, – резко оборвала она. – Нечего было давать Эдди деньги на выпивку.
– Пожалуйста, – взмолился я. – Сжальтесь надо мной. Мне нужно где-то переночевать. Когда Эдди придёт в себя, он вспомнит, что обещал…
– В наших комнатах для тебя уж точно места нет, – отрезала миссис Клемм. Она подалась вперёд и бесцеремонно принюхалась к моему дыханию. – Ну, по крайней мере, ты трезв. Попробуй поговорить с миссис Яррингтон.
Пока мы спорили, Эдди обошёл нас и двинулся вверх по лестнице, цепляясь за перила обеими руками. Тут дверь наверху снова распахнулась, и оттуда донёсся голос:
– Эдди! Мама сшила мне новое платье! Я спою для тебя в новом платье!
Голос был невероятно высоким и приторно-сладким. Я вытянул шею, стараясь разглядеть говорившую поверх сгорбленной фигуры По. Лицо у неё было круглое, как у матери, но если мать была поджарой и жилистой, то дочь отличалась мягкой, нежной округлостью форм. Увидев, в каком состоянии находится Эдди, девушка разразилась бессловесным потоком журчащих звуков. Я заворожённо уставился на её подрагивающее горло, гадая, как вообще можно издавать подобные рулады. Эдди оторвал руки от перил, чтобы потянуться к ней, тут же потерял равновесие и начал заваливаться назад.
Я вовремя рванулся вперёд и успел подхватить его. Вновь крепко удерживая По, я препроводил его до самой двери.
Протяжные причитания пухленькой девушки сопровождали наш путь. Примерно так, как мне казалось, и должна была звучать настоящая опера. Стоило Эдди добраться до порога, как она резко смолкла. Девушка присела в реверансе и одарила меня улыбкой, от которой на её щеках и подбородке проступила добрая дюжина ямочек.
– Вы очень добры, – сказала она, когда Эдди упал в ее пухлые объятия.
Я обернулся и увидел, что за моей спиной стоит миссис Клемм.
– Уложи его на кровать, Вирджиния, – велела она дочери. – Уложи и поставь рядом таз на случай, если его начнёт тошнить.
Вирджиния[12] увлекла Эдди за собой.
– Я рад, что он в безопасности, – сказал я миссис Клемм. – Вы поможете мне устроиться здесь? Пожалуйста, поймите: я из хорошей семьи, благонравен в своих привычках и искренне восхищаюсь произведениями вашего племянника. Где же миссис Яррингтон, о которой вы говорили?
– Миссис Яррингтон здесь не живёт. Я веду все дела в этом доме вместо неё, – она ещё раз окинула меня взглядом с головы до ног и приняла решение. – Что ж, хорошо, мистер Бастлер. Можете занять комнатку на чердаке. Жильё и стол обойдутся вам в три доллара в неделю. На ужин вы опоздали, но завтрак у нас ровно в восемь.
– Спасибо, миссис Клемм, – ответил я. – Я буду платить вам каждую субботу в полдень.