«Заключенный Перельман, лицом к стене», – командует мордатый охранник. Я устало поворачиваюсь, слышится лязг ключа в замке, и я возвращаюсь обратно в камеру. За время моего отсутствия ничего не изменилось – даже дождь не пошел. Набухшая туча так и висит, уже почти полнеба заволокла.

С недавних пор я ненавижу ожидание. Я помню, как мучился перед арестом – ходил по квартире, пил, чтобы уснуть, но быстро просыпался и снова ходил. Как говорится, сон алкоголика краток и тревожен. Иногда хотелось пойти к ним и сказать: ну вот, берите меня, чего ждете. Вот так же и сейчас – скорее бы пошел дождь, чего ждать.

Мы сначала старались регулярно созваниваться с Андреем – раз в месяц это было не так сложно. К электронной почте я на тот момент привыкнуть не мог, да и вообще у нас считалось, что телефон существует для того, чтобы назначить встречу. Потом наше общение стало редким – то у Андрея были какие-то встречи команды и подготовка к экзаменам, то я был в поездках – после дефолта бизнес рос сумасшедшими темпами, я был завален заказами на чистку теплообменников на месяцы вперед. Казалось, вместе с теплообменниками вся страна очищается от девяностых с нормальным молодым президентом, тем более из Петербурга, и дальше все будет еще более правильно и хорошо. Я знал, что, закончив университет, Андрей остался работать в Нью-Йорке, наверное это было то, чего он хотел, но наше общение неуклонно сходило на нет. Я спешно достраивал дом, потому что Нина должна была уже скоро рожать, много работал с заказами Газпрома, а океан, разделяющий нас с Андреем, становился все шире и шире. Я думаю, ему тоже было чем заняться. Один раз я позвонил ему после теракта 11 сентября. Мы поговорили немного, у них было все в порядке, мне только не понравился отсутствующий голос Андрея. «Нью-Йорк стал очень печальным городом», – говорил он отстраненно, как будто не мне. «Ну и ладно», – подумал я и перестал звонить.

Прошло несколько лет. Жизнь налаживалась – у нас родилась дочка Ариша, Нина была очень счастлива, и я тоже был очень счастлив, единственное, что угнетало – мои постоянные поездки, мне было так жаль этого времени, которое я бы с большей пользой и охотой проводил в семье. И я стал задумываться. Время показало, что лицензии Мстислава Филипповича по чистке теплообменников на НПЗ – отличная штука, у них только один минус – они не дают экономии масштаба. За восемь лет мы научились чистить теплообменники на десять процентов быстрее и на тринадцать дешевле. И все. Каждый следующий теплообменник требовал столько же ресурсов, сколько и предыдущий. Я начал все больше и больше думать, что для дальнейшего развития нужен масштаб, а значит – производственная база. Завод, другими словами.

У меня были разовые на тот момент партнеры – трейдеры из Нижнего Новгорода. Они продавали профильные для меня этаноламины, а еще не брезговали паркетной доской и селедкой в консервах. Я обмолвился им об этой идее, а через пару недель они мне перезвонили и сказали: «Надо встретиться с Ерохиным». – «Кто такой Ерохин?» – спросил я. «Наш, – ответили. – Нижегородец». В то время такой характеристики хватало.

Я помню эту судьбоносную встречу в ресторане «Бизон» на набережной. Ерохин оказался похожим на дореволюционного приказчика, Нижний Новгород для него был словно естественной средой обитания. Мой ровесник, он был гораздо более тучным, с глазами навыкате, как у выброшенной на берег глубоководной рыбы. Представился он так: «Я – Ерохин, эффективный менеджер». История Ерохина выяснилась в разговоре – он был и в самом деле из Нижнего Новгорода. Увлекшись в юности романтикой десантных войск, поступил в Рязанское военное училище. Его выпуск пришелся на девяносто второй год, хуже подобрать сложно – всю армию трясло от сокращений и вывода советских войск. Ерохин не унывал, его навыки пользовались спросом в то бурное время. Но в отличие от многих однокашников по училищу, которые там и остались, Ерохин двигался дальше и постиг ремесло кризисного управляющего. Эта работа тоже пользовалась спросом – кризисных предприятий было много, и Ерохин трудился на разных их владельцев по всей стране, от Оренбурга до Североморска.

– А в Орске вы, случайно, не бывали? – поинтересовался я.

– Как же, – важно сказал Ерохин. – Конечно бывал. Жил там целый месяц в этой гостинице… как ее…

– «Фортеция-Степь», – подсказал я. – Другой там нет.

– Точно! Там еще был ресторан колониальной кухни «Тамерлан», в меню которого значилось «Салат ниссуаз с сайрой». Надо же, а?

Я улыбнулся – Ерохин походил на человека, с которым можно иметь дело.

Бизнес-предложение у Ерохина было предельно конкретное – он продавал химический завод, производящий этаноламины, те самые, которые и я продавал. Некий нижегородский мини-олигарх решил удалиться от дел и нанял Ерохина реализовывать приватизированные когда-то активы – от химзавода до птицефабрики. Он был пожилым уважаемым в городе человеком, которому очень хотелось сберечь трудом нажитые капиталы и обеспечить себе достойную старость на недавно купленной вилле в Доминиканской Республике – среди закатов, креолок и рома. Ну а я был молод, и мне для развития не хватало производственной базы. Предложение меня заинтересовало.

Первый визит на завод оставил неизгладимое впечатление. Мини-олигарх, по-видимому, уже представлял себя в Доминикане и в завод не вкладывал ни копейки – ну как минимум последние лет десять. И еще лет десять, а то и двадцать до него тоже никто ничего не вкладывал. Покосившиеся заводские корпуса стояли, зияя впадинами выбитых окон, их стены прорезали трещины, проходящая между корпусами железная дорога давно поросла бурьяном, но вроде еще функционировала – весь пейзаж был очень похож на «зону» из фильма Тарковского «Сталкер». Средний возраст рабочих переваливал глубоко за пятьдесят, отвечая мне полушепотом, они упорно смотрели в пол, по-видимому, боясь ляпнуть что-то лишнее.

– Мне нужна финансовая отчетность по РСБУ, – сказал я Ерохину. – Управленческой у вас все равно нет, но хоть отчеты в налоговую вы сдаете?

– Конечно, – ответил Ерохин. – Но и управленческая тоже есть… в минимальном размере, конечно… Я все-таки два месяца заводом занимался.

Ерохин очень быстро прислал мне информацию по мейлу, но проку от нее было мало. Отчетность по РСБУ я отдал своему бухгалтеру, но вытащить что-то стоящее из нее не представлялось возможным. Мне нужен был кто-то компетентный, кому я доверял бы, кто мог бы посмотреть на управленческую отчетность свежим взглядом и дать свое мнение. И вот тут я вспомнил про Андрея.

«Посмотри, – писал я ему. – Готовится сделка, мне нужно твое мнение по этому активу». Два дня от Андрея ничего не было слышно, а на третий он позвонил.

– Привет, – сказал он, и голос его на этот раз звучал бодро и весело. – Я звоню из Петербурга. Завтра утром буду в Нижнем.

– Это как? – опешил я. – Ты же в Америке?

– Был в Америке еще вчера, – объяснил Андрей. – Сегодня утром прилетел. Я получил твое письмо, уволился из банка и решил развивать бизнес в России. Было бы здорово что-то сделать вместе!

– Ну ты даешь… – только и сказал я. – Ладно, приезжай, посмотрим.

Я встретил его зимним утром на вокзале. За почти шесть лет, что мы не виделись, Андрей стал другим. По всему было видно, что он иностранец – с открытого лица не сходила улыбка, и все остальное – во взгляде, в жестах, в одежде – подчеркивало, что он не отсюда. Он погрузнел, и без того крупные черты лица округлились, когда-то светлые волосы потемнели и были коротко подстрижены – раньше он так не носил.

Вспоминаю другую нашу судьбоносную встречу – в тот же день, в том же «Бизоне» после очередного осмотра завода. Нас было четверо – мы с Андреем и двое трейдеров. Я думал, осмотр приведет Андрея в уныние, но не тут-то было, наоборот, он был воодушевлен увиденным. «Вы сами не понимаете, какой актив идет к вам в руки, – говорил он пламенно. – Если завод в таком состоянии работает, то что с ним можно сделать, если им нормально управлять? Поймите, химический бизнес на подъеме во всем мире, Dow сейчас вырос до all time high[52] (при этих словах трейдеры сокрушенно переглянулись, для торговли селедкой им английский был не очень нужен), а у вас есть главное – доступ к конкурентоспособному по себестоимости сырью!» Это было правдой, окисью этилена снабжал соседний завод, с которым Ерохин договорился о низкой цене за взятку, но кто же тогда это знал? Андрей рассказывал, как мы разовьем этот бизнес, заокеанский блеск в его глазах разгорался с невиданной силой, он говорил о привлечении стратегического инвестора, которых он знал чуть ли не поименно, об IPO[53] через три года, как только наработаем отчетность, о том, что главное – иметь стратегическое видение и план. «Дорожная карта» – так он выразился. Трейдеры были потрясены открывающимися горизонтами. «Мы берем его в компаньоны», – сказал я, и трейдеры беззвучно кивнули.

Немного иначе повел себя Андрей при встрече с Ерохиным и мини-олигархом.

– Buenos dias, – сказал он, улыбаясь и глядя мини-олигарху прямо в глаза, не обращая внимания на Ерохина. – Encantado[54]. Я компаньон Владимира из Нью-Йорка. Вы знаете, я ознакомился с присланной вами информацией и должен заметить, что актив столько не стоит. Возьмите, например, plowback ratio – каждый доллар увеличения выручки требует пятьдесят центов оборотного капитала.

– У нас в рублях считают, – сумрачно заметил Ерохин, но Андрей продолжал:

– А коэффициент возврата на активы? Вот посмотрите значения этого коэффициента для ведущих химических производств, а вот ваше – видите, в десять раз меньше. А возврат на инвестированный капитал…

– Слышь, – просипел мини-олигарх, не сводя глаз с Андрея. – Ты чего за хер с горы такой? – И, переведя взгляд на меня, спросил: – Ты откуда взял это чучело? Хочешь договориться о цене – давай по-мужски договариваться. Пошли все на хер отсюда!

Последняя реплика, по-видимому, относилась ко всем, кроме меня. Мини-олигарх с трудом встал из-за стола, подошел к сейфу, не спеша открыл его – во всех движениях чувствовались продуманность и отсутствие суеты, достал оттуда графин водки и две рюмки, медленно и основательно наполнил стопки до краев.

– Ну валяй, – сказал он, поднеся стопку к губам. – Сколько дашь?

Через полчаса я вышел из его кабинета слегка пошатываясь, но сбив цену на треть. Завод был наш.

Сделку праздновали в ресторане «Бизон» – все, включая трейдеров и Ерохина. Мини-олигарх тоже был приглашен, но, сославшись на неотложные дела, отказался.

– А как мы назовем наше предприятие? – спросил кто-то.

Я уже размышлял об этом некоторое время. Сохранять прежнее название – Завод органического синтеза, доставшееся еще с советских времен, было неамбициозно, стоило показать, что мы замахиваемся на высшую лигу, а название моей компании, которая занималась чистым инжинирингом, явно не подходило.

– Какие будут варианты? – спросил я. Прозвучало несколько идей, Андрей, разумеется, придумал англоязычное «Nordchem», фантазия трейдеров так далеко не шла.

– Знаете что, – предложил я, – этот завод – только часть наших амбиций по построению растущего химического бизнеса. Стартовый актив. Давайте назовем наше предприятие «Группа Оргнефтехим». Со временем будем расширяться, и в Группу войдут новые активы, а основной профиль останется.

Так и поступили, на здании заводоуправления быстро поменяли вывеску, гордые буквы «Группа Оргнефтехим» теперь звали нас из еле дышащего завода под Нижним Новгородом в элиту российской и мировой химии.

Я отчетливо помню эти первые месяцы, когда из семи дней в неделю все семь я пропадал на заводе, иногда спал там, прямо в кабинете, на раскладушке, только на выходных позволяя себе ночевать дома. Сейчас бы уже так не смог, а тогда… ну это же был мой бизнес, я же всегда был химиком и наконец-то дорвался до работы по специальности, нас же этому и учили в Технологическом институте. Хотелось быть чаще с семьей, а вышло ровно наоборот. Но ничего, успокаивал себя я, это ненадолго. Вот поставлю на ноги завод – и все.

Проблемы же сыпались со всех сторон, как рвущиеся снаряды. Соседний завод поднял цены на окись этилена – выяснилась история со взяткой Ерохина. Нужно было закрывать неприбыльные цеха, отправлять людей на улицу, чистить верхний управленческий слой, который безудержно воровал, но заменить его было некем. Андрей взял на себя обязанности финансового директора, но в российской бухгалтерии он ничего не понимал, пришлось приставить к нему двух бухгалтеров. Зато он писал бизнес-планы, мы с этими планами ездили в Москву, и под них, а заодно и под гарантии Газпрома, которые я обеспечивал, банки давали кредиты по очень неплохим ставкам. Андрей говорил с ними о чем-то на своем птичьем языке, который нормальный человек понять не может, но выходил с подписанными договорами на кредитные линии. По крайней мере у нас с деньгами проблем не было.

Через полгода наметились первые успехи. Летом мы официально закрыли завод на модернизацию и перевооружение, а когда открыли – его было просто не узнать. На месте жалких советских коробок с выбитыми окнами, треть потребляемой энергии которых шла на их обогрев, выросли современные цеха, на складе стояли новые цистерны с логотипом «Группа Оргнефтехим», туалеты сияли чистотой и пахли дезинфекцией. Появились нормальный паропровод, новая холодильная станция и еще великое множество мелких улучшений. Я приезжал в заводоуправление раньше всех и долго ходил по нему, преисполненный гордости.

Подняв на ноги производство, мы очутились перед необходимостью подумать о рынках сбыта. Половина реализации уходила Газпрому, половину мы грузили за рубеж, но по спотовым ценам трейдерам, которые давали минимальную рентабельность, – мы этот канал вообще не контролировали, кто его знает, куда оно потом уходило. Я понимал, что нужно знакомиться с финальными потребителями за рубежом, но возникла проблема – посылать одного начальника отдела сбыта не хотелось, а я не знал языков – химикам они не нужны были. Поэтому поехали втроем: я, Андрей и сбытовик.

Помню, как в Дюссельдорфе после ужина с нашими клиентами из компании Bayer Crop Science мы вернулись в гостиницу Capella Breidenbacher Hof – Андрей любил селиться в самых роскошных гостиницах – и пошли в бар, спать еще не хотелось. Андрей заказал по односолодовому виски и сигаре, я еще ни разу не пробовал сигару, а он в Америке пристрастился. Мы сидели на улице, курили сигары и смотрели, как почтенные немецкие старые деньги разгуливают по Кёнигштрассе.

– Все замечательно движется, – сказал Андрей, затянувшись. – Помнишь, я обещал три года? Осталось полтора, и все будет в порядке. Лестница в небо будет наша!

– Какая лестница? – спросил я. – Это у меня концепция такая в университете сложилась, – пояснил Андрей. – Ставишь себе высокую цель, работаешь на нее и зарабатываешь по ходу дела. Максимизируешь акционерную стоимость – нас так учили. У меня даже ориентир был – десять на десять: десять миллионов за десять лет.

– Если все пойдет по плану – перевыполнишь, – сказал я. Мы затянулись. Я подумал об Андрее не как о деловом партнере, а как о давнем друге, и мне захотелось спросить что-нибудь личное.

– А почему Марина не приезжает?

– Понимаешь, я же очень быстро уехал, – сказал Андрей. – В Америке время шло, и у меня все ничего не складывалось, а когда ты написал, я подумал – вот он, шанс. А Марина преподавала балет в Нью-Йорке и не могла так быстро бросить работу.

– Но ведь прошло уже полтора года, – сказал я. – Ты прав, – сказал Андрей, помолчав и отхлебнул виски. – За эти полтора года ее пригласили в Майами руководить балетной школой, и она переехала туда. Поживем пока отдельно…

У меня снова, как у них на свадьбе, что-то заныло в душе, вспоминалась Марина, какая она была грустная и красивая в нашу последнюю встречу.

– Я так тебе завидую, – вдруг сказал Андрей.

– Мне? Почему?

– У тебя такая прекрасная семья – Нина, Ариша… Ариша уже, наверное, сильно выросла, сколько ей?

– Четыре года. Но у вас же тоже могут быть дети?

Андрей снова затянулся и отхлебнул виски.

– Нет, – сказал он. – У нас не может быть детей. Издержки профессии. У всех балерин так было – и у Улановой, и у Плисецкой.

Я промолчал. Тогдашняя, так врезавшаяся мне в память грусть Марины находила свое объяснение.

– И из-за этого вы расстались? – наконец спросил я. – Нет-нет, – сказал Андрей. – Не из-за этого и не расстались. Мы все еще надеемся встретиться, хотя надежда эта все призрачнее. Угол расхождения, сначала кажущийся небольшим, значительно вырастает со временем…

Не знаю, что он хотел сказать, но мне было очень жалко Марину. Вспомнились ее большие зеленые глаза и тонкие руки.

– Я спать, – сказал я и залпом допил виски. – Поздно уже.

Больше у нас таких разговоров не происходило, жизнь продолжалась. Там же, в Дюссельдорфе, нас познакомили с доктором Кальнером. Он совсем недавно вышел на пенсию, а до этого был крупнейшим специалистом BASF по производству этаноламинов. Он совсем не походил на чопорного немца, а наоборот – во всем казался своим парнем и был далеко не старым и очень активным, все время громко хохотал и выбивал дробь по столу сильными пальцами, которые скорее принадлежали хирургу, а не химику. «Приезжайте к нам на производство в Нижний Новгород», – пригласил я его напоследок из вежливости, а он взял и приехал, точнее прилетел на частном самолете. Мы арендовали «майбах», собрались везти его в ресторан «Бизон», но доктор Кальнер сказал: «Сначала производство!» – и громко захохотал, словно предвкушая радость от встречи с этаноламинами. Он долго осматривал цеха, оборудование, Андрей терпеливо переводил, а доктор Кальнер дружелюбно похохатывал. Наконец осмотр был закончен, и мы переместились в мой кабинет, где был накрыт стол с водкой и разносолами. Доктор Кальнер заправски налил себе из графина и залпом выпил, не закусывая, мне почему-то вспомнился при этом прежний владелец завода.

– Ну, как ваши впечатления? – вежливо спросил я, Андрей перевел.

– Хороший завод, – басом прогремел доктор Кальнер. – Хороший. Только нужно остановить производство этаноламинов и перепрофилировать цеха под производство алкилэтаноламинов.

Я даже не знал, что сказать, думал, это шутка, этаноламины составляли семьдесят процентов в нашем продуктовом портфеле, он же сам это видел!

– Переспроси его, он не шутит? – понизив голос, сказал я Андрею. – Или, может, ты не так перевел?

– Я сам в шоке, – отвечал Андрей, но, не дожидаясь вопроса, доктор Кальнер сам пояснил:

– Ваши мощности используются неоптимально. Этаноламины – зрелый и массовый продукт, его рынки сбыта стагнируют. А алкилэтаноламины – растущий нишевый продукт, гораздо более маржинальный. Тот факт, что вы производите два продукта, ведет к сложности производства. Избавьтесь от лишней сложности и сократите затраты.

Мы пообедали и отвезли его обратно в аэропорт. На прощание доктор Кальнер крепко пожал нам руки, захохотал и пригласил в Дюссельдорф. По дороге обратно я все думал о его рекомендации.

У меня не хватило управленческой воли так резко изменить курс, но доктора Кальнера я запомнил надолго. Я и сейчас думаю – если консультируешь, то возьми на себя смелость взглянуть на вещи кардинально, а так, по мелочи – можно и помолчать.

После того как мы модернизировали производство и стабилизировали продажи, Андрей все реже появлялся на заводе и все больше пропадал в Москве. Там у него были другие проекты, какой-то бизнес-центр и сеть поликлиник, которые он развивал вместе со своим другом Кареном, потом он готовился стать директором итальянского инвестиционного банка. Я видел, что мы снова отдаляемся, но не унывал – худо-бедно, но я научился управлять заводом и понимал, что Андрею нужны новые высоты. Но все закончилось вместе с финансовым кризисом. Поздней осенью мы встретились в Москве, и Андрей объявил: «Наш завод – теперь мой единственный актив. Все остальное не полетело». Я был даже рад, хотя, конечно, мне было жаль, что планам Андрея не суждено было сбыться, но в глубине души мне было радостно оттого, что мы снова будем вместе, как тогда, летним утром, после неудачной попытки переплыть Неву.

«Кризис – это возможность, – сказал Андрей тогда. – Нам нужно формализовать стратегию». Затеяли написание стратегии, в которой, как я сейчас понимаю, стратегического было мало, основной постулат гласил: «Делаем всё». Развиваем производство, выходим в даунстрим, развиваем поликарбоксилаты, для того чтобы закрепиться в строительной химии, полиуретаны, ведем активную работу по приобретениям. Рост ради роста, как я сейчас понимаю, теперь-то жизнь научила фокусироваться, но тогда мы все еще были молоды, кризис сменился отскоком и казалось – возможно вообще все. «Ты один не справишься, – заключил Андрей, просмотрев стратегию. – Необходимо обновление управленческой команды, то есть нас с тобой».

И тут я вспомнил про Ерохина. После продажи завода он работал на очередного олигарха где-то в Армавире, мне не составило большого труда уговорить его вернуться в родные края. С Ерохиным стало и легче, и тяжелее. Легче, поскольку он привел с собой команду, эта команда взяла на себя многие вопросы, у меня высвободилось время для того, чтобы заниматься развитием. Сложнее – потому что… как-то я не мог все отпустить, я не для того ночевал на заводе, чтобы здесь все развалилось, и вообще – я химик и владелец, а они – наемные менеджеры. Я продолжал вмешиваться в управление заводом, в переговоры с поставщиками и с клиентами, конечно же. Сформировался параллельный мир, в котором Ерохин вроде бы командовал, но по каждому более или менее серьезному вопросу решения принимал я. Мне казалось, что Ерохин нашел компромиссный способ существовать в этом мире и конфликта между нами не было, он всегда подобострастно смотрел на меня, выпучив глаза, и со всем соглашался. «Начинаем исполнять», – только и говорил он.

Больше всего от появления Ерохина и его команды выиграл Андрей – он снова вернулся в Москву, теперь мы встречались там. Меня это устраивало – я все равно ездил в Газпром как минимум раз в неделю. Как правило, наши встречи происходили в самых модных столичных ресторанах, на стиль жизни Андрей денег не жалел. Он знакомил меня со своими друзьями из инвестиционного бизнеса, особенно мне понравился Майкл Калви – когда-то простой парень из Оклахомы, сделавший в России миллионы, прекрасно говоривший по-русски, чутко во всем разбирающийся и понимающий любые нюансы бизнеса, как музыкант понимает ноты. Говорили, да он и сам не делал из этого секрета, что он вхож к Обаме, как глава американского фонда прямых инвестиций, работающего в России, но при этом в том, что и как он говорил или делал, напрочь отсутствовал пафос – у Майкла было тонкое чувство юмора, что особенно странно для иностранца, он мог быть здорово ироничным, в том числе над самим собой. В каком-то смысле мне даже кажется почетным, что нас настигла одинаковая тюремная судьба, равно как и еще минимум четырех людей из бизнеса, которых я знаю и очень уважаю. Такая судьба…

Так летело время, каждый последующий год пролетал стремительнее предыдущего. Мы пережили Крым и кризис 2014-го, дешевый рубль помог на экспортных рынках, а предпринятые Андреем через Карена, который на тот момент уже находился в Лондоне, действия помогли удержать экспортную выручку. Ерохин вроде справлялся неплохо, по крайней мере я все меньше и меньше лез в операционное управление производством, больше в сбыт и в новые проекты, которые, к сожалению, развивались с большим скрипом – где-то был не готов рынок (например, нам пришлось закрыть производство сульфоэтоксилатов), бытовая химия совсем не развивалась, где-то технологии, которые после крымских событий стали еще более недоступны, где-то я просто начал уставать – я все больше и больше чувствовал, как кончаются силы и теряется интерес.

Конкуренты тоже не дремали. Традиционно у нас был один конкурент в Татарстане, к нему все привыкли, и мы вполне делили рынок этаноламинов. Но при попытках развиваться в новых рынках мы сталкивались с крупными компаниями, гораздо больше нас, с их «административным ресурсом». Я пытался говорить с ними о партнерстве, но было рискованно, я вполне понимал, что для нас это будет партнерство неравных. Получалась «ловушка средней компании»: мы не могли развиваться из-за того, что все наши движения блокировались конкурентами, а не развиваясь, мы теряли в конкурентоспособности. Был бы я помоложе и не таким уставшим, я бы, может быть, что-нибудь и придумал, но стресс, недосып и ежедневные заботы – газпромовские тендеры, перебои с окисью этилена, запуск установки по производству интенсификаторов помола – выматывали меня полностью, так что, придя домой, я залпом выпивал две рюмки водки и валился спать, обещая себе, что подумаю об этом на выходных. Наступали выходные – и снова я занимался чем-то, откладывая неудобные мысли все дальше и дальше. Такое настроение в ту пору охватывало многих, я как-то говорил с генеральным директором крупного газпромовского холдинга, показывал ему, что, несмотря на рост выручки и прибыльности, их акционерная стоимость не растет, а он на меня весело посмотрел и сказал: «Вы абсолютно правы. В существующей парадигме бизнеса у нас кончились идеи. Но нам и не надо». Загоготал и хлопнул меня по плечу.

– С годовщиной тебя! – сказал я унылым мартовским днем 2016 года Андрею, когда тот приехал на завод на отчет менеджмента. За окном громоздился снег, серые плаксивые тучи закрывали горизонт – почти как сейчас.

– С чем? – недоуменно спросил Андрей.

– Сегодня десять лет, как мы владеем заводом. Можем выпить по этому поводу.

– Десять лет… – Андрей, казалось, не верил. – А ведь правда. Какими наивными мы тогда были. Нам хотелось стратегического инвестора, BASF того же, потом IPO[55] через три года, потом еще рост – все дальше и дальше… в самое небо, помнишь, как в Дюссельдорфе обсуждали? Я сам тебе все это обещал.

– Помню, – кивнул я. – Что тут сказать. Страна стала другой. Когда мы покупали завод, был рынок, были иностранцы, было действие, все росли, покупали и продавали, а сейчас ты же видишь, что кругом госкапитализм забронзовевший и сплошное болото.

– Вижу, – ответил Андрей. – И что мы с этим будем делать? Очень просто расти, когда все вокруг растет, а какая наша стратегия роста сейчас? У нас есть, в общем-то, эффективный актив, но никакого потенциала роста.

Я пожал плечами. Ну а что я мог сказать. Последнее время я чувствовал усталость от всех этих проектов, которые все тяжелее и тяжелее было реализовывать после Крыма, и Андрей был прав – отдачи от них мы пока не видели. Мы оба молчали.

– Ты пойми, – начал Андрей через некоторое время, повернувшись ко мне и оторвавшись от созерцания серого снега в окне. В большом пустом зале для совещаний были только мы вдвоем, его слова гулко разлетались по залу. – Я вовсе не в претензии к тебе, я понимаю, как много ты делаешь, чтобы завод продолжал давать отдачу. Или так же в претензии к тебе, как и к себе, к себе даже больше. Мы сейчас – это реализация наших мечт пятнадцатилетней давности, а где новые? Новых-то нет! Чем мы будем жить следующие пятнадцать лет? К чему стремиться?

– Заводом, – устало сказал я. – Чем плохо жить заводом? Здесь много чего еще можно сделать.

– Ты думаешь? За последние десять лет у нас не сильно получилось. Может, мы вложились не в тот актив или, что вернее, не в то время, – в теперешних условиях он непривлекателен.

Я понимал, что Андрей говорит цинично и правильно, это были все правильные вопросы, о которых я, конечно же, задумывался, но так прямо их себе ставить избегал.

– Что конкретно ты предлагаешь? – спросил я. – Я думал об этом некоторое время… – протянул Андрей. – Может, вместо очередной стратегии развития нам сделать программу подготовки к продаже? Продать его быстренько и вложиться в стартапы в Кремниевой долине? Там и химические есть. В этой стране про рост можно забыть.

– Так нас там и ждали! – возразил я. – Даже тебя с американским паспортом после стольких лет здесь. А меня? Какая Кремниевая долина, ты же знаешь, как я на английском говорю. И ты серьезно думаешь, что денег, полученных от продажи завода, хватит на инвестиции в что-то стоящее?

– Почему нет, – сказал Андрей. – Миллионов пятьдесят минимум мы за него выручим. Там можно будет еще кого-нибудь серьезного и в партнеры взять… Не трейдеров же твоих тащить.

Собрался менеджмент, наш разговор прервался и потом не возобновился. Сейчас я думаю, что тогда впервые прозвенел звоночек, еще такой не оформившийся, еле слышный. Я должен был обратить на него внимание еще тогда, но не стал – я слишком доверял Андрею.

Второй раз звоночек зазвенел через полгода – Андрей предложил купить швейцарского трейдера в Лугано. Эта идея была обернута в стратегическую оболочку под названием «Контроль над каналами сбыта», мы в самом деле давно об этом говорили. «Тебе делать ничего не надо, – сказал он, – Карен все сделает, он сейчас в Лондоне, ему будет удобно этим заняться, я попрошу. У тебя же все равно с английским еще не очень. Занимайся лучше новым контрактом с Газпромом». Я подумал, что Андрей прав, и снова возражать не стал. К тому же я устал от поездок. Он долго пропадал у Карена в Лондоне, в Лугано, по-моему, так и не удосужился съездить, но результата достиг – сделка по трейдеру была заключена.

А еще почти через год, в конце мая, был прием у губернатора, посвященный Дню химика. И вот тогда нарисовался этот генерал ФСБ. Он подошел, тучный и лысый, похожий на постаревшего Тараса Бульбу, и сказал:

– Я давно восхищаюсь вашим предприятием, Владимир Яковлевич! У «Группы Оргнефтехим» самые лучшие показатели по производительности по всей области! Не отведаете ли осетринки?

Я взял канапе с осетриной и откусил кусочек – она и в самом деле была отменная.

– У Валерия Павлиновича, – он кивнул в сторону губернатора, – осетрина всегда фирменная. Ее бы под водочку… Выпьем?

Я кивнул, от таких предложений отказаться – себе дороже.

– И в самом деле, очень вкусная осетрина, – заметил я. – Предлагаю тост, – громко сказал генерал. – За «Группу Оргнефтехим»! Пусть и далее радует область своими показателями.

Мы выпили, закусили осетриной, и он отошел к губернатору.

Через две недели мне позвонили – генерал был готов сделать предложение о покупке завода.

Пару дней, не больше я думал об этом предложении, прежде чем вынести его на всеобщее обсуждение. Когда-то давно отец рассказывал мне, что нашими предками были евреи с Западной Украины, которые держали шинок у дороги. Приходили австрийцы, русские, потом белые, поляки, красные, кто-то кого-то постоянно резал, а они все держали шинок, пока советская власть его окончательно не реквизировала. Во время войн шинок приносил им больше невзгод, чем пользы, но зачем-то ведь они его держали – видимо, не все в жизни измеряется рациональной акционерной стоимостью. Привыкли, наверное, а с другой стороны, как владелец шинка ты уважаемый человек, а без него – просто бедный еврей без цели и места в жизни. Я думал о том, что завод – это мой шинок, и если я его продам, то стану совсем ненужным. За все эти годы я буквально физически сроднился с заводом.

Я собрал всех компаньонов в зале для совещаний. Он был слишком большим для нас четверых, как год с небольшим назад был слишком большим для нас с Андреем, но обсуждаемая тема требовала торжественности. Совещание было недолгим.

– Завод не продается, – сказал я Андрею и трейдерам, объяснив суть предложения генерала ФСБ. – Ну как я могу его продать? Я двенадцать лет им занимаюсь, это четвертая часть моей жизни, что я буду делать, когда мы его продадим, я же химик – я всегда работал по специальности. Предлагаю ответить вежливым отказом.

Трейдеры согласно закивали.

– Я ничего не предлагаю, – сказал вдруг Андрей, – но давайте вместе подумаем. Завод – это всего-навсего актив в отрасли и в стране, в которой усиливается консолидация и давление на средних производителей, таких как мы. Эта тенденция началась давно и дальше будет только усиливаться. Отвергая предложение о покупке, каким бы оно ни было, просто потому, что оно нам не нравится, мы снижаем потенциальную ценность завода для всех нас – он будет банально дешеветь. Может быть, имеет смысл рассмотреть альтернативы вечному владению?

Недавно провернувшие хорошую сделку по продаже селедки в консервах для нужд контингента в Донбассе трейдеры сначала хлопали глазами, а потом спросили:

– А сколько предлагают? Будет хорошая цена – мы посмотрим.

– Такие люди или такие структуры не дают рыночной цены, – покачал головой я. – Можно, конечно, вступить с ними в переговоры, но это будет означать нашу потенциальную готовность рассмотреть их предложение, а эффекта не даст.

– Тогда не продаем, – решили трейдеры. – Мы на селедке больше сделаем.

– Подумай, – сказал Андрей в последний раз, глядя на меня словно укоряющим взглядом, и я почему-то вспомнил, как он нарисовался на вокзале Нижнего Новгорода двенадцать лет назад, какой он был тогда весь иностранный и как он потускнел теперь, что ли – оплыл и блеск в глазах потух. – Ты же сам устал заводом заниматься. Может быть, рассмотреть его предложение, поторговаться?

– Вопрос решен, – жестко сказал я. – Решен и закрыт. Не ставить же мне его на голосование?

Андрей покачал головой и в тот же вечер улетел в Москву. Я его провожать не поехал.

Неприятности начались сразу же – так одна химическая реакция рождает другую, и уже не установить, с чего все началось. Когда Газпром не подписал продление контракта, который аккуратно продлевался последние двенадцать лет, я поехал в Москву. «Почему? У меня же самый современный завод! Кто вам еще даст такую цену?» – протестовал я в кабинете начальника департамента. «Ваш завод токсичен, – сказал он устало. – Продайте его, и мы возобновим контракт с новым владельцем».

По возвращении в Нижний Новгород неприятность пришла, откуда я ее и не ждал. Пришел Ерохин и принес заявление об увольнении. Как всегда, преданно смотрел на меня своими слегка навыкате глазами и раскладывал заявление у меня на столе, бережно расправляя складочки листа.

– Куда? – спросил я.

– Туда, – так же односложно ответил Ерохин, и я все понял. Генерал ФСБ или кто там за ним стоял, по-видимому какой-то крупный конкурент, методично и аккуратно образовывал вокруг меня вакуум.

– Я у вас директор завода только на бумаге, вы же все равно всем самостоятельно управляете, а там – это будет мой бизнес, – сказал Ерохин, давая понять: мол, какие уж тут пояснения.

– Пока что это мой бизнес, – холодно сказал я, – и предательства я не прощаю.

– Вы уже ничего не сделаете, – вздохнул Ерохин. – Поздно. Признайтесь самому себе, что вы проиграли. И команда, между прочим, уходит со мной.

В эти дни я названивал всем – усталость отступила, как не бывало: от Газпрома до губернатора, и везде натыкался на стену, через секретарей было не достучаться, а мои звонки на мобильные оставались без ответа. Я словно перестал существовать, еще несколько дней назад я был кем-то, а сейчас во мне ничего не изменилось, почему же все себя вели так, как будто меня нет?.. Я чувствовал, как хорошо смазанная машина выталкивает меня, как чужеродное тело, из системы, которой я больше не принадлежу. Я жил, дышал, приезжал на завод, пытался проводить совещания и одновременно понимал, что это уже не я, что это только тень, а меня здесь больше нет ни для кого. Я подумал о том, чтобы позвонить тестю, все-таки у бывшего директора бывшего Кстовского НПЗ должны были остаться какие-то связи в регионе, но потом не стал беспокоить – все его связи давно ушли, да и сам он был не в лучшей форме и постоянно лежал в больнице.

В конце недели я поехал к Андрею в Москву. «Будем воевать», – горячился я, но Андрей охладил мой пыл. «С кем воевать? – спросил он. – У них есть все. Они помножат нас на ноль и не чихнут. Надо выводить деньги на нашего трейдера в Швейцарию и самим валить при возможности. Пусть им достанется пустая коробка». Так мы работали два месяца. Сбыт мне более или менее еще подчинялся – я дал команду отгружать только на экспорт и выставлять счета на трейдера в Лугано. Кредитной линии хватало для выплаты зарплат. Я сначала думал, что эти схемы уже прикрыли после 90-х, но все оказалось в самом деле очень просто. Однако недолго. Так мы вывели где-то двадцать миллионов долларов.

Начинался март 2019 года, который, я уже понимал, станет для «Группы Оргнефтехим» последним месяцем, – кредитная линия таяла на глазах. В начале марта ко мне в кабинет в заводоуправлении внезапно зашел приехавший без предупреждения из Москвы Андрей.

– С годовщиной, – без радости в голосе, а просто констатируя факт, сказал он. – Сегодня тринадцать лет, как мы владеем заводом.

– Ты специально приехал мне об этом сообщить? – спросил я. Меня неприятно удивило его неожиданное появление, в этом чувствовалось что-то нехорошее. Хотя в то время нехорошего было навалом на каждом шагу. – Я польщен.

– Не только, – сказал Андрей, и я подумал, каким чужим он стал, какая стена отделяла меня от него… от всех… словно прокаженного, и поймал себя на мысли, что я давно ничего не спрашивал про Марину и не рассказывал про Нину и Аришу. Мне вспомнился Дюссельдорф, когда мы в последний раз были откровенны друг с другом. «Что за сантименты еще?!» – рассердился я на себя.

– Поедем пообедаем куда-нибудь в нормальное место, – предложил он, и я молча кивнул.

Мой водитель вез нас по набережной Волги. Мы оба продолжали молчать. На том месте, где раньше находился ресторан «Бизон», теперь висела вывеска гриль-бара под названием Butch & Dutch – вполне в ногу со временем.

– Давно здесь не был, – сказал Андрей. – Давай сюда?

Ресторан сильно изменился. О «Бизоне» в нем ничего не напоминало, даже туалет зачем-то перенесли в другое место.

– Давай без предисловий, – прервав молчание, спокойно сказал Андрей. – Я на днях уеду из Москвы. Еще не решил куда. Концерт окончен.

– Погоди… А я?

– Ты, наверное, не можешь, – произнес Андрей так же спокойно, но его голос на мгновение запнулся, или это так показалось. – Мне сказали, дело уже заведено, и ты ведь глава предприятия, тебя не выпустят. А если выпустят, то… трейдер в Лугано зарегистрирован только на меня, там нет твоих денег. Другими словами, двадцать миллионов принадлежат мне. Для всех будет лучше, если ты останешься здесь. Я попробую как-нибудь решить вопрос и тебя вытащить.

Я молчал. В голове было пусто.

– Скажи, – спросил я наконец. – Это все твоя идея, с генералом ФСБ и так далее? Весь этот маскарад? Я знаю, что тебе завод не нужен, но для кого конкретно ты все это сделал?

Андрей смотрел в пол.

– Какая, в сущности, разница? – устало пробормотал он.

Я снова замолчал. Не говоря ни слова, я наблюдал, как он надевает пальто и выходит из ресторана, как распахивается и со стуком хлопает за ним дверь.

Я думал об Андрее, о нас с ним и понимал, что ниоткуда он меня не вытащит, что он, в принципе, хороший человек, но так вот сложилось, и вспоминал, как сам обещал Мстиславу Филипповичу достойную старость. Перед глазами пронеслось, как много лет назад мы шли по залитому северным солнцем Петербургу после неудавшегося переплывания Невы, и я физически ощущал, как мертвеет душа и от нее отваливается кусок за куском. Я представил себе свое будущее: арест, тюрьма, суд, снова тюрьма, а даже если как-то я заработаю условно-досрочное освобождение, то кто со мной будет иметь дело? Я вспомнил, как тринадцать лет назад мы здесь обсуждали название «Оргнефтехим». История ее заканчивалась на моих глазах прямо здесь и сейчас, иронично и безжалостно. И жизнь тоже заканчивалась и превращалась в судьбу. Я с горечью подумал о Нине и об Арише – что я им скажу? Арише пора было поступать в университет, с отцом, сидящим в тюрьме, ей будет трудно, очень трудно. А что будет делать Нина – она в жизни не работала никогда… Все наши сбережения уйдут на адвокатов. Как бессмысленно и несправедливо происходило все по отношению к ним – я работал всю жизнь как проклятый, не видя их, не бывая дома, чтобы вот так все разом закончилось? В сердце кололо, когда я думал про Нину и Аришу, его словно придавливало каменной плитой из-за гнетущей тяжести вины перед ними.

Шатаясь, я встал из-за стола и направился к выходу. Отпустил водителя и долго бесцельно бродил по набережной. Обдумывал разные варианты, но выхода, похоже, и в самом деле не было. Взял такси и поехал домой. Пил, спал, просыпался, снова пил, пока водка не перестала действовать. Через три дня за мной пришли.

За окном камеры уже полнеба залито лиловым, туча все растет, полнеет, засасывает в себя остатки мутного мартовского света, как черная дыра. Я сначала вижу, а потом слышу дождь, наблюдаю, как струи воды смывают слои грязного, рыхлого, обрушивающегося под собственной тяжестью снега, земля обнажается, подставляя свои раны струям несущегося потока, словно хочет смыть с себя всю накопившуюся за зиму мерзость. Слышу, как капли отскакивают от зарешеченного стекла, оставляя на нем похожие на слезы ручейки, и думаю, что, если бы у меня были слезы, они бы лились в унисон с этими ручейками.

И мне становится легче на душе, или на том, что от нее осталось, и хочется вернуться в начало – в то мартовское утро в ленинградских новостройках, когда мы с папой пошли в магазин и купили мне набор «Юный химик».