Автобус выныривает из Lincoln tunnel и взбирается по уходящей вверх спирали автовокзала, за окнами появляются и исчезают невысокие по нью-йоркским масштабам здания, автобус выезжает на финишную прямую, делает «пффф» и останавливается. Пассажиры начинают пробираться к выходу, говоря: «Спасибо, до свиданья». Я каждый раз немного вздрагиваю, когда автобус вот так останавливается на конечной станции автовокзала Port Authority Bus Terminal, неужели я в Нью-Йорке? Уже пятьдесят лет таким образом приезжают на работу жители города, надо же, всего год назад я и понятия не имел, что стану одним из них. Помню, как мы приехали сюда из университета на интервью с этим русским, как его звали, Андрей? Оставили машину в Нью-Джерси, сели на автобус и оказались здесь, на автовокзале. Я же до этого никогда в жизни не был в Нью-Йорке. Ну видел его, конечно, по телевизору, но, чтобы здесь побывать – даже не мог себе представить. А теперь я тут работаю! Невероятно! Никто из моей семьи никогда в Нью-Йорке не был, да и зачем им, они всегда больше интересовались квотами на улов трески. Я все детство провел на траулерах в Сухой Бэй около острова Кадьяк, даже поездка в Анкоридж воспринималась в нашей семье как приключение всей жизни, мой дядя так, по-моему, там ни разу и не был, а уж Нью-Йорк точно существовал где-то в другой Вселенной.

В тот первый раз Нью-Йорк меня оглушил: люди, звуки, запахи – все это навалилось на меня. Ночью, лежа в отеле, смотрел, как плывет море огней за окном, и думал – это мой город, я обязательно должен здесь жить. Здесь столько работы, в каждом окне какой-нибудь бизнес, неужели для меня ничего не найдется? Так и получилось – я выиграл джекпот, работаю в финансовой компании, у меня офис в самом известном здании Нью-Йорка – в Северной башне Всемирного торгового центра! До поступления в университет пределом мечтаний было вернуться в банк в Анкоридж или в Джуно, ну не директором филиала, но, может, заместителем, а тут – Большое Яблоко! Да, работать, конечно, приходится много, и поездка на автобусе тоже много времени отнимает, а потом еще и метро, но ведь и платят неплохо – месяц назад мы с Хизер сделали первый взнос по ипотеке за домик в Нью-Джерси, а когда в банке увидели мою форму W-2[32], так они такими любезными стали, сами предложили первый взнос снизить. Нет уж, а то я в банке не работал, именно так они и делают деньги. Моего sign-on[33] бонуса вполне хватит на первый взнос, да и вообще надо всю ипотеку быстрее выплачивать, урежем расходы на некоторое время, зато потом никому не будем должны. Мой отец так всегда делал и меня учил.

Я спускаюсь вниз по эскалатору, потом еще на один уровень, пробегаю мимо «Старбакса», нет, попью кофе в офисе и выхожу из здания терминала, смешиваясь с толпой на Восьмой авеню в тени Нью-Йорк-Таймс-билдинг. Мне нужно пройти один квартал и сесть в метро красной линии – прямая ветка в даунтаун. Какая замечательная сегодня погода – спала августовская жара, когда под белую рубашку необходимо было поддевать футболку, чтобы не было видно пота, начинается осень, на улице тепло, небо такое ясное и чистое, без облаков. Прекрасный день во всех смыслах!

Быстрым шагом прохожу мимо ресторана Wolfgang’s Steakhouse, так ходят в Нью-Йорке, где время – деньги, но взгляд немного задерживается на ресторане. Он, конечно же, закрыт ранним утром, но через окно видны современные хромированные столы, узкие стулья, барная стойка на возвышении, будто кокпит космического корабля из старых фильмов. Надо будет отвести сюда Хизер, как только выплатят полугодовой бонус, – ей нравится все современное, а мне нет, что может быть лучше хорошего бургера и порции крылышек где-нибудь в старом пабе, как в Итаке были… Но ничего не поделаешь – это Нью-Йорк, надо соответствовать.

Спускаюсь в метро и иду по переходу к платформе, когда слышу, как кто-то окликает меня по имени: «Дэйв, Дэйв», – или это мне кажется, голос тонет в шуме спускающейся в метро толпы. Нет, не кажется, меня хлопают по плечу, оборачиваюсь и вижу Андрея. Ничего себе! Ведь думал о нем пять буквально минут назад! Он тоже в синем костюме и белой рубашке с галстуком и это, конечно, непривычно, в университете все ходил в футболках и худи, и надо же, у Андрея короткая стрижка, куда делись его длинные светлые локоны? Welcome to corporate America[34].

– Я тебя еле узнал, – говорит Андрей. – Со спины вообще не узнать в толпе. Прекрасно выглядишь в костюме!

Я его почти не слышу в толпе, еще и этот русский акцент… Но я тоже очень рад его видеть.

– Как здорово встретиться! – почти кричу я. – В метро в Нью-Йорке! Кто бы мог подумать? Как ты?

– Прекрасно, – Андрей тоже пытается перекричать толпу, которая обтекает нас как река. – Я работаю здесь, рядом с Таймс-сквер. Ты тоже?

– Нет, – мотаю головой, чтобы лучше было понятно. – Даунтаун. Всемирный торговый центр.

– Круто, – кричит Андрей. – Слушай, давай пойдем наверх, здесь же совершенно невозможно разговаривать.

Я смотрю на часы, 8:10 утра, ну в принципе полно времени. Обычно я прихожу в офис в 8:30, но сегодня начальства нет, срочных дел тоже, никуда спешить не надо. Все равно задержусь допоздна.

Мы пробираемся через толпу в обратном направлении, выходим на поверхность и попадаем прямо на Таймс-сквер, угол Седьмой и Сорок второй. Кругом типичный Мидтаун – небоскребы, зашитые рекламными плакатами первые этажи, рекламируются телефоны «Нокиа» и что-то от «Морган Стэнли». Толпы народу, машины и светофоры.

– Спешишь? – спрашивает Андрей. – Может пройдемся, так давно не виделись?

– У меня есть полчаса, – говорю. – Или около того. Давай зайдем куда-нибудь.

Мы идем по Сорок второй, Андрей впереди, я чуть поодаль. Он здесь, понятно, все знает, а я никогда не был.

Какой же все-таки огромный город! Я смотрю на все широко открытыми глазами – вот рабочие долбят отбойным молотком тротуар и в этом месте собирается пробка из спешащих на работу пешеходов, вот на углу продают футболки «I Love NY» и каштаны, но туристов еще мало, так что торговцы латиноамериканского происхождения стоят без дела, так мы доходим до парка, посреди которого стоит старое величественное здание в классическом стиле, контрастирующем с окружающими его небоскребами.

– Это что? – спрашиваю я Андрея.

– Как ньюйоркец ньюйоркцу – это Публичная библиотека, – отвечает Андрей. – А парк называется Брайант-парк. Мы совсем рядом с моим офисом.

В парке расставляют лотки и скамьи – собирается импровизированный антикварный рынок. У нас на Кадьяке на таких лотках продавали рыбу и китовое мясо. А здесь это выглядит очень по-нью-йоркски – исполненные достоинства джентльмены выкладывают всякие интересные предметы, хочется постоять и посмотреть, но Андрей тянет меня.

– Пойдем, – говорит он. – Вот здесь хорошее кафе, только жаль, оно закрыто, открывается в девять.

Мы проходим сквозь парк и выходим на Сороковую улицу. Удача – здесь открыто кафе, называется Blue Bottle Coffee, внутри скромная барная стойка и минималистические столики, Хизер понравится, опять отмечаю я про себя. Мы заходим, Андрей заказывает себе европейский двойной эспрессо, а я обычный кофе.

– Ну как ты? – спрашивает Андрей. – Мы не виделись с выпускного, это ровно три месяца.

– Я – прекрасно, – отвечаю. – Как раз вспоминал тебя сегодня утром, как мы в первый раз в Нью-Йорк приехали. Так все здорово получилось! Я нашел работу в известной финансовой компании, у меня потрясающий офис во Всемирном торговом центре на семьдесят третьем этаже, оттуда такой красивый вид на Даунтаун и на Гудзон, работы много, но платят хорошо, ну это ведь у всех у нас так, мы с Хизер купили домик в Нью-Джерси, далеко, конечно, зато по средствам, вот выплатим ипотеку, там посмотрим. Так круто, что я в Нью-Йорке! Так круто встретить тебя! Это самое прекрасное время в моей жизни, в самом деле!

Андрей смотрит и не улыбается – все русские не улыбаются, их поэтому просто было отличить в университете. Он не снискал особенной популярности в студенческой среде – хорошо учился и считался умным, это все признавали, особенно по микроэкономике и финансам, однажды так легко объяснил мне модель реальных опционов – я сразу все понял. У всех русских хорошо с математикой, а мне было непросто. Но вне кампуса он ничем не выделялся, в вечеринках, конечно, участвовал, но душой компании не был никогда, казался скованным, да и еще этот тяжелый акцент. Его считали заносчивым – команды, в которых он участвовал, жаловались, что они обсуждают задание, до чего-то договариваются, а потом Андрей один делает все как сам считает нужным, сдает работу, и команда получает высший балл. Хорошо, конечно, но неприятно – что же он раньше молчал. Он долго не мог найти работу – первые раунды, где математика и техника, пролетал со свистом, а потом – бац! – и с каким-нибудь управляющим директором в последнем раунде химия не складывалась. Очень уж видно по нему было, что он не американец, несмотря на все попытки вести себя по-американски, одеваться так, вот эта его стрижка тоже… У него еще жена была – очень-очень красивая и тонкая как струнка, такой красоты я никогда не видел.

– Я в порядке, – отвечает Андрей. – Ты же помнишь, я нашел себе работу под самый конец обучения. Инвестиционный банк, ну не «Голдман Сакс», но тоже ничего. Я думаю, мне повезло, таким иностранцам, как я, нужна рабочая виза. Я уже в какой-то момент думал, что никогда не попаду в Нью-Йорк, но все изменилось в одночасье. Теперь я работаю здесь, на Таймс-сквер. Мы сняли квартиру в Вест-Виллидж. Ты был в Вест-Виллидж?

– Нет, – говорю. – Я еще нигде не был, кроме автовокзала и офиса.

– Ты обязательно должен там побывать, – говорит Андрей. – Мое любимое место в Нью-Йорке. Немного похоже на кампус Корнелла, кстати. Только гораздо живее. Вот обустроимся – пригласим вас в гости, учитывая, что мы теперь оба здесь оказались.

– Как твоя жена? – я пытаюсь мучительно вспомнить ее имя, но у меня не получается, вспоминается только удивительной красоты силуэт.

– Марина? – Андрей приходит мне на помощь. – Спасибо, она обживается. Пытается устроиться преподавать в балетной школе. В «Нью-Йорк сити балет» ее не взяли, конкуренция большая, уже много преподавателей из Европы и из Азии, особенно из Азии, и она сейчас пробует показываться в частных школах, но из-за визы ей многие отказывают.

– Все будет в порядке! – говорю я. – Она такая красивая – обязательно найдет себе самую лучшую работу!

– Посмотрим, – отвечает Андрей. – Разберемся. Это сейчас не самое важное. Мне нужно хорошо стартовать.

Мы молчим некоторое время.

– Я так этому до сих пор не верю, – вырывается у меня. – Уже и Корнелл был для меня пределом мечтаний, а тут – так повезло. В нашей семье мой отец – единственный, кто колледж закончил. Мы же из китобоев. У нас люди не то что двери в автомобилях не закрывают – ключи оставляют в замке.

– Я помню, ты рассказывал. Где-то на Аляске.

– Да, залив Сухой Бэй.

– Какой-какой Бэй? – удивленно переспрашивает Андрей.

– Sukhoi. Dry in Russian[35].

– Да ладно, – наконец-то улыбается Андрей. – Ну да, на Аляске такое возможно.

– Да-да. Иногда мне кажется, что все, что с нами произошло – это сон.

– Это не сон, – качает головой Андрей. – Это возможность, которой надо воспользоваться. Я так долго к ней шел. Ты знаешь, я мог бы и не учиться в Корнелле. У меня был выбор: Корнелл сейчас или Уортон через полгода, он, конечно, гораздо выше в рейтинге, но тогда бы я закончил через год. Я подумал – да ну его, этот Уортон, лучше быстрее закончить бизнес-школу чтобы не упустить возможность. Схватить ее как можно быстрее. И к тому же я вспомнил, что в Корнелле преподавал Набоков.

– Кто? – никогда не слышал этого имени.

– Набоков. Известный русско-американский писатель. «Лолиту» читал?

– Нет, – приходится признаться мне. – Чтение – не самая моя сильная сторона.

– Ну неважно. Известный писатель. И я подумал, если у него все вышло в Корнелле, то у меня тоже должно получиться. Все наши, кто чего-то хотел, все работу нашли.

Кафе понемногу заполняется людьми. Такие же, как мы, – в костюмах и с короткими стрижками; седой господин в блейзере и брюках хаки, дама с собачонкой на руках, две девчонки в топиках и облегающих лосинах для йоги, наверное, бегали неподалеку и после пробежки зашли выпить кофе.

– Это точно, – говорю, – хотя время для поиска работы не самое лучшее было. Кризис доткомов ведь еще продолжается.

– Черт с ним, с кризисом, – говорит Андрей. – С мозгами и желанием – кризис не проблема. Я вот, например, хотел работать в инвестиционном банке – и работаю в инвестиционном банке. Помнишь этого парня, украинца, Олега? Даже он нашел, хотя он был так, скажем, не самый умный. Но все время говорил: «Америка большая, где-нибудь и я работу найду». И нашел ведь. В Талса, Оклахома, но ведь в Америке же!

Я помню этого толстого Олега, всегда считал, что он русский, но Андрей говорит – украинец, наверное есть разница.

– Талса – это почти как Аляска, – говорю, и мы смеемся, нам весело, за окном ясное безоблачное небо и мы уверены, нас ждет такая же безоблачная жизнь. Все самое сложное уже позади.

В кафе включают музыку, и Led Zeppelin поет:

– Какое интересное выражение, – говорит Андрей задумчиво. – Stairway to Heaven. Лестница в небо. А ты знаешь, мы же вот как раз об этом только что говорили. Мне нравится эта идея – мы строим лестницу в небо.

– Ты о чем? – я не понимаю. – Что в этом такого? Просто песня, и все. И Led Zeppelin мне не очень нравится.

– Ну смотри, – пытается объяснить Андрей. – Мы закончили хороший университет, не самый лучший, конечно, но хороший, мы получили работу в столице мира, и нам нужно максимум выжать из этой возможности, чтобы добиться успеха. Я собираюсь достичь самых высот – самого неба, чего бы мне это не стоило.

– Неба… в каком смысле?

– Как в каком – в каком нас учили. Богатства, конечно. Денег. Надо получать возврат на инвестиции в образование. И дальше идти, дальше – к успеху.

– И успех – это богатство? – спрашиваю я.

– А что еще? Чем еще характеризовать бизнес, как понять, успешен он или нет? Акционерной стоимостью.

– Ну доля рынка, например.

– Доля рынка – она для чего-то нужна. Если доля рынка не транслируется в акционерную стоимость, то это доля ради доли, она не имеет смысла. Нас ведь учили, что окончательное мерило всего – это акционерная стоимость, богатство то есть.

– Ну хорошо, а люди вокруг?

– А что люди – если мы будем богаты, мы будем больше покупать, и людям тоже что-нибудь перепадет. Так ведь работает экономическая теория? Если ты богат – ты успешен, а все остальное не имеет значения. Бизнесы конкурируют, чтобы создать богатство и удержать, – это же фундаментальный принцип. И люди тоже. Создают себе ценность, а потом ее реализуют. А про тех, кто вокруг, пусть думают проигравшие.

Я думаю, что ответить, и мне вспоминается наш дом на острове Кадьяк. Крики чаек в бухте долгими летними вечерами, закат над океаном, траулеры у пристани и баркасы на песке, как выпотрошенные рыбы. Как все были рады, узнав, что я поступил в Корнелл, даже совершенно посторонние люди.

– Ну хорошо, – говорю я. – Только при чем здесь лестница в небо?

– Ну вот смотри, ты сколько хочешь зарабатывать через пять лет? – спрашивает Андрей.

Я думаю: восемьдесят сейчас… инфляция, средний рост зарплаты и бонусов…

– Сто – сто десять было бы хорошо, – говорю. – Плюс бонус, конечно.

– А я ориентируюсь на четыреста! – восклицает Андрей. – А через десять лет хочу иметь состояние в десять миллионов. Я так и придумал себе цель: десять за десять. Надо целиться в небо. Ты же играешь в гольф?

– Ну да. Каждый американец играет в гольф.

– Ну я-то не американец, – объясняет Андрей. – Мне надо было этому учиться, и в университете я брал уроки. И я помню, как тренер сказал: «Для того чтобы шарик полетел, нельзя целиться в шарик. Нужно целиться в воображаемую точку за шариком и проводить свинг. Тогда шарик полетит». Соответственно, чтобы достичь успеха, нужно целиться в небо, и тогда успех придет сам собой. И тогда уже я его никому не отдам.

Я думаю над его словами.

– Не знаю. Может быть. У меня как-то все проще. Я хочу выплатить ипотеку за дом, который мы купили, потом купим дом побольше, и не в Нью-Джерси, нет, мне Нью-Джерси очень нравится, но, возможно, лучше в Коннектикуте, да и откладывать надо начинать.

– Откладывать? На что?

– Ну на колледж для детей, например.

– Но у вас же нет детей.

– Мы планируем их завести. Девочку и мальчика. Или наоборот. Обучение постоянно дорожает, и лучше об этом подумать заранее. А вы сколько детей хотите?

Андрей ничего не отвечает, допивает свой эспрессо. Я мало что понимаю в людях, но мне кажется, что эта тема ему неприятна. Пытаюсь собраться с мыслями и что-нибудь еще сказать, чтобы разрушить молчание, но не успеваю, рядом что-то происходит. Люди вокруг срываются с мест и бегут к единственному телевизору, подвешенному около барной стойки. Передает CNN, 8:46 утра, клубы белого дыма над одной из башен Всемирного торгового центра, Breaking news: A hijacked plane crashed into the WTC north tower[36]. Что это? Что-то нереальное, так не бывает, не может быть, это же здесь, совсем рядом, но как бы и не здесь, в телевизоре.

– Господи, – шепчу я Андрею, – там же мой офис, я же там должен был быть сейчас!

Но Андрей не отвечает. В кафе тишина, все слушают диктора, потом люди начинают что-то говорить, каждый свое, растет уровень шума, и вдруг его прорезает вой сирены, потом еще один – слышно, как этот вой спускается вниз по Пятой авеню. И снова наступает тишина.

– О господи, – бормочу я. – О господи! Там же люди! Я же должен был быть там, на семьдесят третьем этаже!

Андрей снова ничего не отвечает, по телевизору показывают горящую башню и все, похоже им тоже нечего сказать, повторяют текст, который уже несколько раз сказали. «Такого не может быть, – свербит единственная мысль, – такого просто не может быть». У меня возникает ощущение, что этим все не закончится, и у всех остальных, по-видимому, тоже.

– Это война, – громко, на все кафе говорит седой господин в блейзере и брюках хаки. – Я знал, так и будет – это все русские!

Вопросительно смотрю на Андрея, но он просто качает головой в ответ, я понимаю – раскрывать рот и говорить с русским акцентом ему сейчас не стоит. Хотя седого господина никто не поддерживает.

Все беспомощно вглядываются в телевизор еще несколько минут, и потом видно, как летит еще один самолет со стороны Статен-Айленда и плавно-плавно врезается во вторую башню. Пламени нет, только столбы пыли. На часах 9:03. Пыль высыпается в идеально синее небо.

– Вот черт, – говорит бармен, выражая общую мысль, – как жаль, денек ведь такой погожий!

Надо позвонить Хизер, вдруг она смотрит все это и думает, что я в офисе. Я беспомощно озираюсь в поисках телефона, наконец нахожу его, а заодно очередь, которая к нему выстроилась. Никто не говорит чего-то определенного, только «О господи!», «Черт!» и снова «О господи!».

– У тебя нет сотового телефона? – спрашиваю я Андрея. – Мне на работе пока не выдали.

Андрей снимает с ремня брюк трубку телефона и вытаскивает антенну.

– Не работает, – говорит он. – Связи нет, смотри.

И в самом деле, полоски, показывающие силу сигнала, отсутствуют. Наверное, сотовую связь выключили.

– Пойдем, – говорит Андрей. – Вест-Виллидж, где мы живем, как раз на юге, я поеду домой, кто знает, что там может произойти.

Он вытаскивает из кошелька купюру в десять долларов и кладет ее на стол.

– Погоди, – говорю ему я, – давай возьмем такси на двоих, я дальше поеду, мне же в офис надо…

– Ты что! – Андрей крутит пальцем у виска. – Твоего офиса больше нет, ты же сам только что видел! Тебе нужно домой скорее, пока народ из города не повалил!

Мы выходим из кафе и идем обратно. Всюду чувствуется смятение, еще совсем недавно спокойное сентябрьское утро сменилось растерянностью, тревогой, кругом визжат полицейские сирены, мужчины, полчаса назад выкладывавшие товар на антикварном рынке, застыли в оцепенении – они еще не свернули свои лотки. Так же, по инерции, стоят продавцы каштанов и футболок I Love NY, а вот рабочие, которые долбили тротуар, уже куда-то исчезли, посреди тротуара зияет дыра и от нее идут трещины. Я думаю, что весь мир, каким я его знал, сейчас в таких трещинах. На углу Седьмой авеню мы прощаемся, «все будет хорошо», говорит Андрей и пытается поймать такси, но поехать на юг не так много желающих, и он мне так и врезается в память на всю жизнь – с поднятой рукой на Седьмой авеню, на фоне рекламы телефонов «Нокиа».

Спешно подходя к автовокзалу, я поднимаю голову и вижу, как по яркому синему небу тянется темный дымный шлейф, далеко разносится многократно усиленный эхом шум от падения Южной башни – как будто рокот далекой волны, и в осеннем воздухе разливается удушающая печаль.