Тусклый свет льется из зарешеченного окна, мутный, если его потрогать рукой, то рука растворится в нем. За окном громоздится рыхлый мартовский снег, ограждающая зону бетонная стена с колючей проволокой уходит к горизонту набухшего тучами неба и сливается с посеревшим снегом, так что кажется, что зоне нет конца. Под окном два охранника методично и бессмысленно долбят мерзлый лед. Мерзлая погода, мерзлый лед, мерзлая душа у меня, она, как и небо, готова была бы заплакать, но разучилась, слезы застревают в ней и превращаются в воспоминания.

Я химик, я всю жизнь работал по специальности. В детстве как-то утром папа разбудил меня и сказал: «Мне повысили зарплату, хочу сделать тебе подарок». Был такой же мартовский день, мы шли по мосткам в ленинградских новостройках, лавируя между котлованами и кучами черной земли, дошли до магазина и купили набор «Юный химик». Набор бы очень дорогой, я нес коробку как сокровище, а придя домой, немедленно распаковал и приступил к опытам. Химия была завораживающим занятием… Мне нравилось смотреть, как вещества меняют цвет, как они превращаются из одного в другое, даже как мутнеют пробирки – во всем этом, казалось, есть что-то такое чудодейственное, как будто ты можешь управлять природой вещей.

Я поступил в Технологический институт – самый лучший вуз, где готовили химиков. Стояло смутное время, разваливалась страна, но я учился как сумасшедший и после института остался на кафедре – это было унылое место, туда приходили плохо одетые люди, кипятили воду кипятильником и пили невкусный чай. Там я познакомился с завкафедрой Мстиславом Филипповичем. Как-то раз он пригласил меня к себе в кабинет, включил кипятильник, посмотрел на меня внимательно и сказал: «У меня… есть наработки… технологии… их можно коммерциализировать, сейчас время такое… сами знаете, я долго к вам присматривался и думаю – мы сработаемся». Не хочу об этом дальше – вспоминается другой разговор – у меня в офисе на Невском через пару лет. «Мстислав Филиппович, – говорил я, стараясь звучать твердо, но тон срывался вверх, как у школьника. – Ваши технологии – они уже не ваши. Они мои. Все патенты зарегистрированы на меня. Я обеспечу вам достойную старость, но… вам придется отойти». Мстислав Филиппович с каждым моим обертоном становился все ниже и будто слабел на глазах, старчески вздрагивая при каждом слове. Я не ищу оправданий, нет, просто не люблю про это вспоминать. В общем, так я стал владельцем научно-производственного кооператива.

В то время в бизнесе не было живых денег – платили бартером. За технологию по очистке теплообменника на Киршнефтеоргсинтезе мне предложили заплатить коллекцией мужской одежды альтернативных модельеров с миланского показа мод. Я пробовал протестовать, но в кабинет вошли молодые люди спортивного телосложения с бритыми затылками и молча встали у двери – пришлось согласиться, это было лучше, чем ничего. Коллекция в самом деле оказалась… сильно альтернативная – фантазии у миланских модельеров было хоть отбавляй. Я бы на себя такое ни за что не надел. И как все это было продавать? У меня был небольшой офис из трех комнаток, одну пришлось отдать под склад одежды. Но ведь офис – не магазин, пришлось кинуть клич по друзьям и друзьям друзей.

Через эту коллекцию я познакомился с массой интересных людей. Были и просто бандиты или косящие под них полубандиты, такие брали нарасхват футболки в крупную клетку и черные облегающие лосины, как-то потом в Англии я видел такие наряды на гей-параде, но в Петербурге начала девяностых они считались особенным шиком среди криминальной братвы. Были и люди искусства, рок-музыканты например, они покупали широкие костюмы с длинными, скрывающими руки рукавами и черные рубашки, похожие на наши косоворотки. Один парень, его звали Серега, ну да, Серега Шнур, купил у меня целый гардероб – и очень элегантно получилось, у него уже тогда было отменное чувство стиля, я далек от всего этого, но мне понравилось, мы потом с ним еще долго общались, он даже на какие-то концерты меня водил. И еще я с одним парнем познакомился, моим ровесником, только что закончил Финэк, его звали Севой. У него была хорошо сложенная жилистая фигура, узкое обаятельное лицо с чуть приподнятыми монгольскими скулами, а слегка прищуренные глаза светились и сразу располагали к себе. Он пришел вечером, я уже уходить собирался, мы долго болтали, и я уже забыл про то, что торопился, потом приступили к осмотру коллекции. Севе понравилось пальто из светло-бежевой верблюжьей шерсти и с широкими отворотами, как у бруклинского гангстера, а еще черные дутые пузырями брюки – Сева сделал в этом наряде пару танцевальных движений в стиле Боба Марли, и я улыбнулся – так он к себе располагал. Потом начался торг. Сева торговался красиво и нещадно, после того как цена опустилась на сорок процентов, я сказал – хватит. «Принимается, – сказал Сева, – только вот у меня, к сожалению, не вся сумма с собой». Выяснилось, что у Севы с собой от силы треть. «Я заплачу, – убедительно говорил Сева, и мне хотелось ему верить. – Треть через месяц и остаток – на следующий месяц. Прикинь, как пальто классно сидит, ну кто у тебя еще его купит?» Пальто и в самом деле сидело на Севе очень органично – как на гангстере или на Бобе Марли, и я плюнул и согласился. Деньги он отдал точно в срок, в общем, мы подружились.

Сева приехал в Ленинград откуда-то из провинции, из Тамбова, что ли; он был кристально честен, и я не встречал людей, у которых был бы такой низкий барьер к риску. Эти два качества в нем прекрасно уживались. Сева верил в свою удачу, ему доверяли, он не подводил и пускался в самые рискованные предприятия. На тот момент Сева торговал импортной одеждой и японской электроникой у Апраксина двора (на «Апрашке», как тогда говорили), но грезил более масштабными комбинациями, которые заканчивались для Севы неизменно: «…и потом махну в Майами-Бич!»

Я все чаще и чаще стал встречаться с Севиной компанией. Своей такой у меня к тому времени не было – друзья по Техноложке кто остался на кафедре, кто пошел работать в ГИПХ, но мне было с ними неинтересно уже – они тянули свою лямку на службе, а я был предпринимателем. Каждый день рисковал и растил свой бизнес. У Севы друзья были гораздо интереснее, Финэк оказался лучше подготовленным к переменам в обществе. Особенно выделялся один – Андрей, серьезный такой светловолосый парень, молчаливый, когда надо, вообще не люблю людей, которые без толку болтают, а так, чувствовалось, очень образованный и эрудированный. На дворе бушевали девяностые, каждый крутился, как только мог, а Андрей смотрел на все это как будто свысока, немного отстраненно, словно ему не нужно было зарабатывать каждый день. Я потом встречал таких людей, обычно они были из богатых московских семей, заканчивали МГИМО и потихоньку обустраивались в жизни, пользуясь правильными контактами. У Андрея ничего такого не было, он не любил говорить о своей семье, но насколько я понимал, богатством она не отличалась. И занимался он какой-то фигней со своим профессором – что-то связанное то ли с инновационным, то ли с инвестиционным развитием, кто за эту ерунду платить будет? В то время в Петербурге можно было вбить в землю столб – и люди начинали к этому столбу нести деньги, так лихо разбогатеть и разориться в одночасье. Я как-то раз сказал об этом Андрею, но он отмахнулся. «Знаешь, – сказал он, – я думаю, к вопросу зарабатывания денег нужно подходить системно. Если хочешь миллион, нужно замахиваться на миллиард. Ты вот тоже ведь не всем попало занимаешься, а бизнес строишь». Я потом вспоминал его слова, когда всякая ерунда отвлекала от главного, а тогда не придал значения, то была эпоха, как теперь любят говорить, «первоначального накопления капитала», и как именно этот капитал копился, никого особенно не волновало, брали, что плохо лежало.

В компании Севы и Андрея было интересно, а главное – там легко можно было быть самим собой. У нас у всех был разный бизнес, мне нечего было с ними делить. Иногда собирались на квартире у Севы, никогда не забуду эту огромную бальную залу в старом особняке на Мойке, я вспомнил, что умею играть на гитаре, и мы под гитару о чем-то спорили, пели песни, читали стихи. Тогда это нормально было, я думаю, если сейчас моя дочка в своей компании прочитает стихи, ее, мягко говоря, не поймут. Миллениалы… Сева всегда был окружен девушками, они просто шли за ним, как крысы за дудочкой крысолова из известной сказки, Андрей тоже появлялся с девушкой – блондинкой со вздернутым носиком и кудряшками, иногда… не всегда… они производили странное впечатление, ухаживали друг за другом, но словно бы обоим было в тягость, будто их кто-то заставляет. «Дочка ректора», – сказал как-то Сева многозначительно, и я все понял, но ничего говорить не стал, впрочем, блондинка скоро исчезла. У меня с девушками никак ничего не клеилось. Севины подруги, казалось, были увлечены только Севой, а больше я ни с кем не пересекался, на работе было не до этого, а попытку материнских ухаживаний главной бухгалтерши я пресек на корню. «Мы с вами здесь работаем, – сказал я, когда она попыталась накормить меня какими-то пирогами, многозначительно вздыхая, – и больше ничего».

А потом у Андрея появилась Марина. Я помню, как Сева привез ее, она приходилась ему дальней родственницей, был какой-то праздник, то ли 23 Февраля, то ли 8 Марта. Она еще так странно шла, пересекала Севину бальную залу – вроде летуче, порхая, но ее стопы были неестественно вывернуты наружу. А потом все выяснилось – Марина оказалась балериной Мариинского театра – тоненькая и гибкая, с собранными в пучок волосами мышиного цвета, как девочка на шаре у Пикассо, – почему-то мгновенно вспомнилось, хотя я и не большой знаток живописи. Андрей тут же ей начал оказывать знаки внимания, читал стихи – я никогда его таким не видел. Мы пили коньяк, много коньяка, и на фоне опьянения, песен и стихов я понял, что мне очень понравилась Марина, но соперничество с Андреем заранее было обречено на неудачу, и он, и Сева были высокие красавцы, а я по поводу своей внешности иллюзий как не питал, так и до сих пор не питаю. Так что я пил тогда гораздо больше коньяка, чем обычно.

Через пару месяцев я закрыл сделку, мы с партнерами пошли в ресторан «Старая таможня», единственный в то время приличный ресторан в городе, а потом двинулись ко мне домой, я тогда жил там же, на Васильевском, на Десятой линии, неподалеку от моста Лейтенанта Шмидта[30]. Андрей с Севой тоже туда подъехали, мы долго не могли разойтись, говорили обо всем, от стоимости ваучеров до Конституции, которую планировалось принять зимой, и тут раздался телефонный звонок. Я даже сразу не понял, что это Марина. Я подозвал Андрея, он о чем-то с ней говорил, потом повесил трубку и глухо сказал: «Я пойду, у Марины несчастье, она просит приехать». – «Сейчас же ночь, – начали отговаривать все, хотя был пик белых ночей и уже брезжил рассвет. – Мосты ведь разведены!» – «Ничего страшного, – сказал Андрей. – Придумаю что-нибудь». – «Погоди, – сказал я. – Я пойду с тобой. Ребята подождут». Мы молча вышли на набережную около памятника Крузенштерну. Было раннее утро, еще почти ночь, северное солнце освещало гордо разведенные пролеты моста Лейтенанта Шмидта, и Петербург в его свете казался затонувшей Атлантидой. «Пойдем, – сказал Андрей, направляясь к спуску возле моста, – здесь Нева не широкая, переплывем». – «Ты что, свихнулся?» – выпалил я, но потом резанула азартная мысль, что через Неву я никогда не плавал, и вообще – это прикольная идея. Мы разделись, взяли одежду одной рукой над собой и пошли в воду под одобрительные возгласы начавшейся собираться толпы. Вода была холодная, но терпимо, мы даже проплыли метров пятнадцать, держа одной рукой одежду над собой, как Чапаев винтовку в советском фильме, пока свистки и громкоговорители подъехавшей милиции не заставили нас повернуть назад. Потом, уже после отделения милиции, мы шли по проснувшемуся Васильевскому острову, и поливальные машины обдавали нас водой. Я чувствовал, и, мне кажется, Андрей тоже чувствовал, что нас с этой минуты что-то слишком важное связывает, и мы теперь друг друга никогда не предадим.

Той же осенью они и поженились. Я не помню, где справляли свадьбу, в каком-то дворце на Фонтанке, по-моему, у нас их много, и в ту пору все они стояли покинутыми и пустыми. Марина в белом платье была такая красивая, у меня даже на секунду все заныло в душе, и я пожалел, что сейчас не на месте Андрея, но быстро подавил в себе эту мысль, – мужик я или нет, в конце концов. Я в первый раз там увидел Юрия Петровича – профессора, у которого Андрей работал, и он мне не понравился. Он вроде был подтянут и энергичен, да, я понимаю, девушкам такие нравятся, а с другой стороны, я вообще не понял, про что он, даже переспросил: «Так а чем конкретно вы занимаетесь?» И он снова мне начал объяснять что-то про инновации или инвестиции, и я опять ничего не понимал, хотя я себя идиотом не считаю. «Скользкий тип, – подумал я, – и фигней всякой занимается. Я бы с ним дело иметь не стал». А так было весело. Все много танцевали, потом выключили свет, и Андрей с Мариной вальсировали одни под французскую музыку, это было так трогательно, фигурка Марины в белом платье, их танец под песню о любви, а о чем же еще. Я всегда считал себя, мягко говоря, не очень романтичным человеком, больше прагматиком, но мне эта сцена запомнилась: пустой темный зал и Андрей с Мариной. А потом снова все поехало: много пили и танцевали, Сева сидел в окружении трех девушек и смешил их. Я подошел, включился в разговор, одна девушка мне показалась особенно красивой, худенькая такая, похожая на Марину, и я что-то рассказывал ей, заводил беседы на все темы, которые мог, а потом она сказала: «Мне нужно в туалет» – и ушла, а когда вернулась, я увидел ее вновь сидящей в окружении Севы. Я не обиделся, с Севой было невозможно конкурировать, допил коньяк и поехал домой, а рано утром – на самолет в Нижний Новгород. Там начинался новый многообещающий проект в химическом кластере, и технологии Мстислава Филипповича оказались там очень востребованными.

В принципе, они оказались много где востребованными, теплообменники на НПЗ по всей России нуждались в чистке – бизнес рос как на дрожжах, и я даже иногда боялся этой скорости, угнетала необходимость все контролировать, толковой команды не было, меня перестало на все хватать. Я мотался по всем НПЗ и химическим предприятиям от Нижнего до Омска, от Ярославля аж до Ангарска. Россия того времени была угрюмой и опасной страной, последние годы советской империи окончательно вымыли долго формировавшийся культурный слой, и страна быстро и ловко сползла в пучину мракобесия, так что казалось, это ее естественное состояние. В Петербурге горело мало огней и здания ветшали на глазах, а в провинции все было еще гораздо хуже. Наверное, так всегда бывает, когда гибнет империя. В Нижнем Новгороде на центральной площади перед Кремлем радостно зазывала вывеска «Токио. Китайский ресторан», и в самом деле там можно было вкусно поесть китайской еды, а заодно еще и борщ с пампушками. Из таких кулинарных казусов мне особенно запомнилось единственное заведение в Орске под названием «Ресторан колониальной кухни “Тамерлан” при отеле “Фортеция-Степь”», в меню которого гордо значилось «Салат ниссуаз с сайрой». Но одновременно с этим повсеместным хаосом – бизнес-то рос! Я поэтому и работал как сумасшедший, как в дни учебы в Технологическом институте, я все время был в дороге и через год мог уже просчитать сценарий каждого визита: сидение в залах ожидания аэропортов или вокзалов, вагоны, в которых дежурила милиция, так как очень часто пассажиров просто грабили, плохие холодные гостиницы, где в номере стояло по два телевизора и часто не работал ни один, обеды в заводских столовых, где все сильно было полито майонезом, чтобы не чувствовалось лишних запахов испорченных продуктов, пьянки с «красными директорами» в псевдорусских ресторанах с медведями или прямо в их кабинетах в десять утра. В такой большой стране почти не было никаких региональных различий – от Ярославля до Ангарска всюду происходил один и тот же сценарий, ну может в Сибири чуть больше времени требовалось, там народ неповоротливый. Мне стоило войти, оценить ситуацию, человека передо мной, и я прекрасно понимал, что говорить, а чего не говорить, ждать ли чего-то в ответ, как все пойдет и чем все закончится. Я расширил свой офис – стал занимать два этажа в особняке на Невском, рядом с кинотеатром «Колизей», но бывал там очень редко, все время занимала дорога.

В то время, казалось, вообще весь мир двинулся в путь – переселения всегда сопровождали гибель империй. Русские ехали из Средней Азии в Россию, немцы из Казахстана – в Германию, евреи из Москвы и Петербурга – в Израиль. Эта этническая масса заполняла вокзалы и аэропорты, а в дополнение к ним появлялись китайцы, европейцы из программ технической помощи, невинный взгляд которых было видно издалека, да и обычных бандитов хватало. Все эти люди куда-то ехали, жили в холодных гостиницах, и от ощущения движения появлялась надежда. «Если едем, то куда-нибудь приедем», – как сказал когда-то мой отец. Ну не могла вся эта энергия пропасть зря, я ощущал ее и работал с утроенной силой. А может, просто был молод…

Еще в то время вопросы, связанные с властью, решались гораздо быстрее, чем сейчас, они чувствовали свою причастность к переменам, что ли, это сейчас они все забронзовели, а тогда они были гораздо доступнее. У меня был вопрос с Кстовским НПЗ, я уж и не помню какой, они являлись одним из контрагентов в длинной цепочке платежей, и на них платеж застрял по какой-то внешней причине – то ли таможня, то ли еще что-то. Я взял и позвонил в приемную губернатора, рассказал все помощнику, и меня пригласили прийти в Кремль. Думал, что буду встречаться с помощником и даже галстук не надел, мне сказали подождать полчаса, после чего явился вежливый помощник и препроводил в кабинет губернатора. Губернатор оказался похожим вблизи на румяного седовласого Деда Мороза с рождественской картинки, внимательно выслушал, наклонился вперед при словах «Кстовский НПЗ», я быстро очертил проблему и выгоды от ее решения для НПЗ, и губернатор сказал: «Не беспокойтесь, ваш вопрос будет решен». И все. И взамен никто ничего не попросил, а я уже подготовился и был как минимум удивлен.

Я не идеализирую те времена, всякое бывало. Многие не выдерживали груза внезапно свалившихся денег, а для меня деньги всегда были… ну как катализатор, который нужно добавить, чтобы реакция лучше пошла, – они просто помогали мне развиваться и развивать бизнес. Помню, как в один из редких приездов в Петербург я столкнулся в ресторане с Севой. Мне не понравилась эта встреча. Сева приобрел нервозность, его когда-то веселые искрящиеся энергией глаза нездорово сияли, как после приема наркотиков, он все еще был спортивным и подтянутым, но уже расползался, и даже когда Сева, как обычно, шутил, почему-то становилось не смешно, а неловко. Выяснилось, что торговля японской электроникой уже давно не приносила желанного дохода, и Сева переключился на торговлю оружием с места производства в Ижевске до места потребления в Грозном, не признавая никаких посредников и альтернативных каналов сбыта. Это было как раз в разгар чеченской войны. «Сумасшедшие деньги, – лихорадочно шептал Сева, – ну просто сумасшедшие!» Я вспомнил о том, что он всегда отличался чрезвычайно низким барьером к риску.

– Сев, а ты не думал, что тебе не нужно полностью контролировать всю цепочку? – спросил я. – Есть же наверняка специализированные каналы, зачем самому-то соваться?

– Никому не верю, – шептал Сева. – В этом бизнесе всегда всех обманут. А так – все деньги мои: от завода до клиента. Знаешь, какая у меня прибыль с поставки? Пятьдесят раз! Не процентов, а раз!

Дальнейший Севин рассказ свидетельствовал о материальных выгодах его бизнеса, в котором он ничего особенно опасного не видел. Сева выкупил квартиру с бальным залом на Мойке рядом с домом Собчака и обставил ее в своем вкусе. Например, одна из стен была разрисована под Майами-Бич со стороны пляжа – красное закатное солнце бросало отблески на отели и шикарные автомобили на берегу, от них на пляж ложились причудливые тени, а на переднем плане стоял столик с бокалом мартини. Стена напоминала Севе о желанной цели. В Севиной квартире всегда жили женщины, в том числе и в его отсутствие, всегда разные, а иногда и несколько одновременно, – у Севы была широкая душа и большое сердце. Спортивный «опель» уступил место спортивной же машине с орлиным профилем под названием «Chrysler Le Baron», Сева приучал себя к американскому стилю. «Таких во всем Петербурге две, – гордо сказал Сева. – У меня и у начальника таможни».

Во время этого рассказа Сева постоянно пил виски и подливал мне, и я вспомнил, как мы в компании с Андреем пили коньяк и пели песни под гитару, а Андрей читал стихи, – казалось, минуло всего несколько лет, а вот какими разными мы стали. Школьником я читал в учебнике моего знаменитого тезки[31] про центробежные силы, на рисунке маленькие человечки были рассыпанны по краям большого диска, и я подумал, что судьба раскидывает нас своей центробежной силой, и кто его знает, кого куда занесет. Выйдя из ресторана и нимало не смущаясь тем, что он не вполне твердо стоит на ногах, Сева сел за руль своего автомобиля с орлиным профилем, и мы поехали ко мне на Васильевский. «Ты знаешь, – шептал он, и слова вылетали из его рта с придыханием, как будто он рассказывал страшную тайну, – еще немного, ну вот всего пару ходок – и все, и вперед, в Майами-Бич». Мы проезжали по набережной Лейтенанта Шмидта рядом с памятником Крузенштерну, и я вспомнил, как мы с Андреем в этом месте переплывали Неву.

Увы, Севе довелось увидеть Майами-Бич только на стене своей квартиры. В одну из следующих «ходок» из Ижевска в Грозный более продвинутые конкуренты высадили его из поезда, забрали товар, отвели в овраг где-то около станции Верхняя Тыжма и там с ним и покончили. Никто даже не знал, где его похоронили, вроде на местном кладбище, а в квартире быстро прописалась Севина двоюродная сестра из Тамбова и ее многочисленное семейство. Наверное, им понравилась стена с Майами-Бич на закате.

В другой свой приезд в Петербург я снова вспомнил про маленьких человечков, рассыпавшихся по краю большого диска, и позвонил Андрею. Мы встретились в ресторане «Старая таможня», я рассказывал ему про свои поездки по стране, про трейдеров, «красных директоров» заводов и московских чиновников, про рестораны «Тамерлан» в Орске и «Токио» в Нижнем Новгороде, Андрей же сообщил про свой разрыв с Юрием Петровичем. «Ну и правильно, – говорил я, – скользкий он тип». Оркестр исполнял «Он уехал прочь на ночной электричке», было громко, пошло и невозможно разговаривать. «Поедем к нам, – сказал Андрей, – Марина будет рада тебя увидеть».

Марина показалась мне очень печальной и потому еще более красивой, чем раньше. Ее черты лица заострились, появились первые морщины, из нее как будто вытащили какую-то пружину жизни, и в глазах, и во всей фигуре чувствовалась скорбь. «Что-то случилось?» – спросил я Андрея, но тот лишь махнул рукой: «Она сама тебе расскажет, если захочет». Не захотела. Мы долго сидели втроем, я рассказал им про Севу, Марина уже знала, ну да, они же были родственниками, а потом Андрей отошел, и Марина на меня посмотрела, она долго смотрела своими странными зелеными глазами, ничего не говоря и не улыбаясь, и у меня снова, как у них на свадьбе, что-то заныло в душе, и я сказал: «Мне пора». Было поздно, и они меня не стали удерживать.

Еще одним фактором, ограничивающим мои приезды в Петербург, стала Нина. Нина была дочкой директора Кстовского НПЗ, но в наших отношениях это ни на что не влияло, просто у нас с ее отцом был совместный бизнес, и он пригласил меня как-то к ним в дом на высоком берегу Волги отпраздновать очередную сделку и познакомить с семьей. Нина мне сразу очень понравилась, она была скромной и домашней, другая бы при статусе ее отца давно рванула в Москву, а Нина добросовестно заканчивала Нижегородский пединститут. Мы много гуляли с ней по Покровке, по Кремлю и по набережной Волги, она рассказывала про Чкалова, про ярмарки, про разливы, про Макарьевский монастырь, куда мы собирались поехать, и мне так нравился ее окающий выговор, что как-то раз я поймал себя на мысли, что хочу вернуться из очередной поездки не в Петербург, а в Нижний. Через полгода мы поженились.

Вскоре после кризиса девяносто восьмого года я снова приехал в Петербург, перевозить маму в Нижний, тесть помог купить неплохой участок, тоже на берегу Волги, неподалеку от его дома, и я активно строился. Офис на Невском закрывался, он был мне больше не нужен, вся моя деятельность в Петербурге сворачивалась и тоже переводилась в Нижний Новгород, как раз под закрытие первой сделки с Газпромом. Тогда-то ко мне и пришел Андрей, объявить, что уезжает в Америку, поступил в университет. Мы сидели на коробках в моем пустом кабинете, мебель уже вынесли, и наши слова отзывались непривычным эхом.

– Что ты потом будешь делать? – спросил я. – Ну, как отучишься?

– Найду работу, – сказал Андрей. – Сейчас все, кто получают МВА, запросто работу находят, и вполне высокооплачиваемую. Не здесь же торчать.

«Почему же не здесь», – подумал я, поскольку у меня-то как раз на горизонте уже рисовалась еще одна сделка с Газпромом, и Лукойл подходил, – но промолчал.

– Классная идея, – сказал я вместо этого. – Хоть кто-то из нас станет нормальным специалистом! Потом еще поможешь мне с бизнесом.

– Однозначно, – кивнул Андрей, и мы оба подумали, что этого точно не произойдет.

– Марина тоже едет? – почему-то спросил я.

Андрей кивнул. Мы сидели на коробках в пустом кабинете, я снова вспоминал рисунок – как человечки рассыпаются по диску.

– Давай хоть созваниваться регулярно, что ли, – сказал я. – Раз в месяц, например. Имейлы всякие я не люблю, а поговорю с тобой с удовольствием. Расскажешь, чего там и как.

– Давай, конечно, – отозвался Андрей. – Говорят, там на тебя сразу валится очень много работы, задания всякие, но, конечно, я найду время тебе позвонить. Уж раз в месяц-то точно!

Он ушел, а я продолжал заниматься переездом. Жизнь ехала, поезда громыхали по шпалам, самолеты взмывали в небо, фуры пересекали границы стран. «Если едем, то куда-нибудь приедем», – вспомнились мне слова отца.

Туча заволакивает весь горизонт, набухает, кажется сейчас обязательно будет гроза. «Рано же, еще март», – думаю я и отхожу от окна. Лязганье ключа в замке прерывает поток воспоминаний. Входит опухший мордатый охранник и простуженно говорит: «Заключенный Перельман – на прогулку».