Я просыпаюсь… Сквозь полузакрытые веки, еще не в реальности, но уже и не во сне, я вижу, как утренний свет сочится сквозь белесые жалюзи, наполняет собой комнату, и в нем плавают одинокие предметы, как обломки кораблекрушения в океане. Потом из этого тумана постепенно проступают знакомые очертания, в детстве мы с отцом так проявляли фотографии в ванной при красном свете. Я выныриваю из черной пустоты сна в залитое ярким солнечным светом пространство комнаты, я не хочу туда, там, где свет, мне хочется обратно – в черную пустоту, где не снятся даже сны, мне давно уже не снятся сны. Но настойчивый звонок телефона заставляет меня открыть глаза – это мама, вижу я, но не беру телефон. Потом ей перезвоню, когда все закончится. Когда я буду уже в безопасности и далеко от Москвы.

Я веду свой «мерседес» вверх по Тверской от Охотного Ряда. Пустая в майские праздники Москва залита ярким весенним солнцем, но от этого она лучше не становится. Ужасный, безликий город, после реконструкции превратившийся в мемориальное кладбище, олицетворение нынешней России. Помню, когда я в первый раз прилетел из Нью-Йорка, Тверская скорее была похожа на главный проезд на деревенской ярмарке с киосками и назойливо кричащей рекламой, и это ей шло больше. Да и страна тогда была другая – свободная и сумбурная, не то что теперешний госкапитализм, – ему в самом деле подходит такая закатанная в гранит и плитку столица. Ненавижу этот город и эту страну. Я в своей жизни совершил две ошибки: родился в России и снова вернулся сюда. Здесь только власть и тюрьма, всегда были, есть и будут.

При мысли о тюрьме я невольно смотрю в зеркало заднего вида и вижу странный черный «Форд-Мондео», мне кажется, я его видел еще на набережной, любимая машина этих уродов из Следственного комитета или ФСБ. Я притормаживаю на светофоре при выезде на Пушкинскую площадь, он тоже притормаживает, пристраиваясь за мной. Липкий ужас охватывает меня. Неужели на этом мой побег и закончится, сейчас оттуда выйдут два мордоворота и скажут: «Следуйте за нами». И впереди на Пушкинской площади тоже патруль полиции всегда стоит… Спокойно, главное не показывать им, что я нервничаю. Зажигается зеленый свет, и мы стартуем, я неспешно проезжаю мимо наряда полиции, слишком занятого проверкой документов какого-то таджика на «газели», чтобы обратить внимание на меня, «Форд-Мондео» еще маячит сзади, но между ним и мной уже несколько машин, и через некоторое время я вижу, как он поворачивает на Садовое кольцо. Ух, страх отступает и на душе становится радостно, как в детстве, словно ты не выучил урок, а тебя не спросили. «Неужели получилось?» – думаю я. Я еду по Тверской все дальше и дальше, как бы прощаясь с ней и с этим городом, где прошли последние пятнадцать лет жизни. Прощай, Москва, как я рад, что тебя больше никогда не увижу! Прощай, Триумфальная площадь, с твоими нелепыми качелями и гостиницей «Пекин», где мы с Кареном когда-то пели, или, точнее, орали ночью в караоке, прощай недостроенный «Фэрмонт», мне не жалко, что я не буду свидетелем твоего помпезного открытия, я скорее с удовольствием остановлюсь в твоем собрате где-нибудь в цивилизованном месте. Прощай, ресторан Luce, любимое место ужина инвестиционных банкиров, и «Кофемания» на Белорусской – любимое место их завтрака, и Белорусский вокзал с вульгарными, похожими на недоделанные минареты башенками, тоже прощай. Отсюда отходит «Аэроэкспресс» в аэропорт, но на «мерседесе» я домчу быстрее. За площадью Тверской Заставы расстилается широкий и пустой Ленинградский проспект, одна волна зеленого светофора сменяет другую, «мерседес» мчится не останавливаясь, вон из города, в аэропорт. Какое же ясное весеннее утро сегодня, на глубоком синем небе ни облачка, на что это похоже? На 9/11 в Нью-Йорке, услужливо подсказывает память, только тогда была ранняя осень, а сейчас – поздняя весна. Снова звонит телефон – снова мама, и я нажимаю отбой, у меня нет времени, потом, потом. Сердце стучит бодро и весело.

Въезжаю на парковку аэропорта и направляюсь сразу же в VIP-зону, где полчаса стоянки стоят сумасшедшие деньги, неважно. Все равно свой «мерседес» я больше не увижу, его заберут отсюда на штрафстоянку, потом будут меня искать, а потом… Я даже не хочу думать о том, что будет потом, что бы это ни было, оно произойдет без меня, а я уже буду далеко. Снимаю с заднего сиденья сумку и бросаю последний взгляд на «мерседес», жаль, конечно, я покупал его полностью под свой заказ, ему еще и двух лет не исполнилось. «Может, переставить его на нормальную стоянку?» – мелькает мысль, но какая разница, я только время потеряю. Я хлопаю дверью и, не оборачиваясь, иду к дверям аэропорта.

В аэропорту тоже чувствуется разгар майских праздников. Очереди нет, все или уже уехали, или еще не приехали, я проскакиваю под рамку металлоискателя… Сколько раз я проходил сквозь эти двери и не думал, что придется так… эвакуироваться. Можно, конечно, было купить билет заранее через интернет, но эти уроды тут же все засекли бы, они отслеживают любую трансакцию, нет, нельзя оставлять никаких следов, поэтому придется импровизировать. Первое, что я вижу, – это огромное табло, посмотрим, ну вот на букву М – Майами, звучит как ловушка, конечно, вся ФСБ аэропорта там-то меня и будет ждать, зная про жену. Что еще? Минск? А вот это неплохой вариант. Я направляюсь к кассе, перед кассой тоже никого, вот кассирша с русой косой, похожая на сибирячку, таких раньше снимали в фильмах про деревню, лениво глядя в монитор говорит с простецким выговором: «В Минск на сегодня нет билетов, мужчина. На завтра брать будете?» Я оборачиваюсь и снова затравленно смотрю на табло. Что там еще есть? А вот, Мурманск – тоже неплохо, там меня точно никто искать не станет, поживу месяца три, как раз скоро лето, а там Норвегия рядом, да и здесь, может быть, все забудется. «Скажите, а в Мурманск еще есть билеты?» – спрашиваю ее. Выясняется, что бизнес-класса уже нет, но до Мурманска можно и в экономе долететь. Я оборачиваюсь, на табло меняется картинка и выскакивает строчка – Милан. «Милан, – думаю я нерешительно… Милан… вылет через два с половиной часа только, слишком долго, могут успеть задержать, но ведь это Милан… Может, рискнуть…» Голова начинает болеть от того, что нужно принять решение, так Мурманск или Милан, Милан или Мурманск, хоть монетку кидай… Откуда-то издалека выплывает: «Делаем ли мы вообще в жизни выбор, или все это иллюзия выбора, а судьба ведет нас по жизни как сама считает нужным?» – и я мучительно пытаюсь вспомнить, где я эту фразу слышал и кто мне про это говорил. Destination[99] – горит на табло, и я ловлю себя на мысли о том, как это слово сходно со словом «судьба».

«Мужчина, не задерживайте, – я слышу голос кассирши, она растягивает гласные звуки. – Билет брать будете?» – «Да, – говорю. – До Мурманска, пожалуйста». Она долго колдует над билетом, потом протягивает мне бумажку. «Дату не забудьте проставить на квитанции, мужчина», – говорит кассирша. Да, сегодня пятое мая, почему-то знаю – это день рождения Карла Маркса, 5.05.2019.

Я иду к паспортному контролю. Все очень просто – подходит человек, сканируется посадочный талон, на экране загорается зеленый свет и открываются двери. Прекрасная работа для робота. Интересно, что будет, когда я приложу свой талон? Экран взорвется красным, завизжат сирены и со всех сторон побегут эфэсбешники? Я снова чувствую этот липкий страх, волна пустоты поднимается внутри, пустота в теле, пустота в ушах, пустота в голове, нужно сделать еще одно движение – и будь что будет, пусть уж скорее, я делаю шаг, обреченно подношу талон к сканеру, и… ничего не происходит. Загорается зеленый свет, открываются двери, уставший бесцветный человек, похожий на робота, ставит мне на посадочный талон штамп. Неужели все? Неужели получилось? Я иду дальше по коридору, сам не веря своей удаче – неужели это все, я на свободе, – и Москва, и ФСБ и вызовы в прокуратуру скоро останутся в прошлом, как ночной кошмар. Ну не могут они мне простить перевод тех двадцати миллионов на швейцарские счета, ну и черт с ними. Мы, мол, типа, так не договаривались. Это уже нерелевантно – кто как договаривался. Миллионы там, я тоже там буду скоро, вот отсижусь в Мурманске – и все. Мелькает мысль о Володе, но я гоню ее прочь, это все в прошлом и тоже нерелевантно.

В третий раз звонит телефон, на этот раз я отвечаю.

– Мама, – говорю, – я в аэропорту, лечу в Мурманск. По делу. Позвоню тебе оттуда.

– Сегодня ведь годовщина смерти па… – пытается успеть произнести мама, но я обрываю ее.

– Знаю. Мне надо идти. Я перезвоню позже.

И нажимаю отбой.

Что-то Карен не пишет. Удалось ему перевести деньги или нет? Хотя сегодня воскресенье, банки не работают. Ну ладно, по прилету в Мурманск теперь узнаю.

Я не иду в бизнес-зал, чем меньше обо мне будут знать, тем лучше, просто стою в широком коридоре и смотрю в окно на самолеты, они движутся по летному полю, как символ свободы по ту сторону окна, свобода так близко, нужно сделать последний шаг. На недавно безупречно ясном небе набухает грозовая туча с темными рваными краями и, похоже, движется прямо на нас. Странно, такой ясный день – и вдруг грозовая туча… Откуда она взялась?

Очень хочется выпить, жутко хочется выпить и забыться до самого Мурманска, чтобы быстрее все закончилось; по-видимому, то же желание испытывает страус, пряча голову в песок. Я подхожу к единственному питейному заведению – пивному бару, спрашиваю барменшу – такую тупенькую блондиночку с челкой, как же меня бесят эти тупые взгляды, за последнее время, мне кажется, вся страна отупела, и спрашиваю:

– Можно бокал вина?

– Вам какое: белое или красное, – отвечает она, рассматривая меня сусальными глазками.

– Белое какое у вас? – спрашиваю.

– Откуда я знаю какое, – раздраженно говорит она. – «Белое сухое» написано.

– Хорошо, – я пытаюсь быть спокойным. – Два бокала белого, пожалуйста.

Вино оказывается дешевым столовым испанским вариантом, но мне все равно. Я выпиваю два бокала чуть ли не залпом один за другим, и наступает облегчение.

Вот и все, думаю я, и меня снова охватывает та самая радость ученика, которого не спросили, как на перекрестке на Садовом кольце сегодняшним утром. Страх, парализующий меня все эти дни, да что там – все последние годы, растворяется, исчезает, и я пьянею не от вина, а от того, что сердце рвется ввысь и страх его больше не сковывает. Надо же, как удачно все получилось, ну совсем без задоринки все прошло! «Не слишком ли просто все?» – спрашивает во мне кто-то, но я оставляю этот вопрос без ответа и заказываю еще один бокал. В это время объявляют посадку на Мурманск, я опрокидываю в себя вино, выхожу из бара, иду к выходу на посадку как сомнамбула, хочется позвонить Марине, но там раннее утро, зачем ее будить, хочется кричать – я вырвался, я свободен наконец-то! Коридор аэропорта простирается впереди меня взлетной полосой, ведущей к свободе. «Начинается новая глава, и для того, чтобы она началась, старая глава должна закрыться», – думаю я. Вот и пройден последний рубеж – проверка перед посадкой в самолет. Я прохожу к своему месту в хвосте и устраиваюсь поудобнее около окна. Какой-то неправильный самолет, я привык летать на боингах или эйрбасах, а это явно не то, все здесь не так, ну да ладно. В иллюминатор видно, как тяжелая туча, еще недавно двигающаяся в сторону аэропорта, изменила траекторию и висит теперь на западе, в стороне Зеленограда прямо по направлению взлета самолета, наверное, там гроза. Похоже, что мы будем взлетать через грозу. Самолет заводит двигатели и отъезжает от трапа.

Дикая усталость внезапно наваливается мне на веки. Я закрываю глаза, и происходит что-то странное: передо мной запускается калейдоскоп картинок из далекого прошлого, – я вижу себя в детстве, играющего возле только что растаявшей лужи на мартовских каникулах, прыгающего через ступеньки лестницы в парадной по дороге в школу, я как будто бы впервые вижу Марину, ее тоненькую фигурку в огромной зале дома на Мойке и целую ее замерзшие руки мартовской петербуржской ночью. А потом в темноте выплывает из мрака портрет Юрия Петровича, он висит в отдалении, до него ни дотронуться, ни убрать, и напротив него выплывает портрет Володи, совсем свежий, краска не засохла еще. Володя и Юрий Петрович смотрят на меня без укора, без сожаления, мы втроем понимаем, что нам всем уже больше нечего друг другу сказать. Я пытаюсь открыть глаза, но веки как будто залиты свинцом, не поддаются, и я вынужден остаться наедине с этими портретами, и глаз не отвести, как ни хотелось бы. Наконец самолет выруливает на взлетную полосу, двигатели ревут перед взлетом, портреты наконец-то исчезают, картинки из прошлого тоже заканчиваются, а вместо них я вижу какие-то другие картинки, словно воспоминания о будущей жизни. Вижу город с красными черепичными крышами и шпилями церквей, я будто лечу над ним, над его готическим собором, над замком, зубья стен которого в виде ласточкиных хвостов напоминают зубцы стен Кремля, над парком и триумфальной аркой и дальше, туда, где простираются изумительной красоты озера и горы, я парю над снежными шапками гор. Потом картинка меняется, и я вижу яхточку – одну посреди бурного залива или океана, она целеустремленно несется по волнам на фоне темнеющего неба, мне даже кажется, я знаю, как она называется, по-моему – Sirocco. Сверху я вижу то, что недоступно яхточке – дальний берег, и что-то подсказывает мне, что она обязательно до него дойдет. Быстро проносятся мимо соседние самолеты, внезапно ставшее игрушечным здание аэропорта, и мы взлетаем, нос самолета отрывается от земли, он взмывает высоко, пробивая иссиня-черную тучу, и в этой туче прожитая жизнь и все непрожитые жизни соединяются в одну точку – самолет, несущийся в небе…

А потом звучит музыка:

* * *

Русская служба ВВС: «В воскресенье 5 мая 2019 года авиалайнер Sukhoi Superjet 100-95B авиакомпании “Аэрофлот – Российские авиалинии” выполнял рейс SU1492 по маршруту Москва – Мурманск, но через 27 минут после взлета был вынужден вернуться в аэропорт Шереметьево из-за технических неполадок на борту. Во время посадки лайнер получил повреждения, ставшие причиной возникновения пожара, в результате которого самолет частично сгорел. По данным российских СМИ, из находившихся на борту 78 человек 41 погибли, в основном в хвостовой части самолета».

* * *

Я уже которую ночь просыпаюсь на рассвете, пусть все говорят что угодно, я знаю, это старость, это увядание – и все тут. Сегодня вообще спать не могла, ворочалась всю ночь, чуть задремала перед рассветом, снилась какая-то ерунда – и снова проснулась. Я не могу находиться внутри квартиры, она давит на меня, мне тревожно и душно, мне нужно выйти на балкон. Ночной бриз шуршит сквозь пальмы на берегу Майами-Бич, а на востоке, над океаном, светлеет небо. Только как-то оно странно светлеет – над горизонтом громоздятся облака, и из-за них розовый цвет сменяется пурпурным, а потом кроваво-красным, словно это не рассвет, а закат, облака наливаются кровью, кровь заполняет горизонт, что-то тяжкое и гнетущее расползается в теплом воздухе, стихает бриз и наступает тишина, как в тропических морях перед тайфуном. И в этой тишине меня пронзает боль, в самое сердце, я не знаю, что это, я думаю о нем, я думаю о том, что жить тяжелее, чем не жить, и боль становится сильнее, я не знаю, куда от нее деться, я вообще ничего не знаю, не знаю, не знаю…

* * *