– Людей?

– Нет, никогда! Только что-нибудь вкусное, съедобное.

– Почему же вас хотели принести в жертву?

– Ну, я же говорю: потому что это были не мы, не вабоны…

– Не илюли, – поправил Гел.

– Наверное, если вы так считаете. – Пенни терпеть не могла поддакивать, ненавидела себя за это, но что ей было делать, раз она даже говорила сейчас с трудом, мечтая либо пасть перед собеседником ниц, либо убежать и спрятаться. – Они совсем другие. Я слышала, что их называют ибри. На нашем языке это означает…

Гел поднял руку с кубком, останавливая её.

– Достаточно. Мне понятно. – Он отвернулся от Пенни и смерил оценивающим взглядом Бокинфала. – Ты воин?

Пенни перевела вопрос.

Бокинфал вытянул перед собой по-прежнему связанные кисти.

– Развяжи и сможешь сам в этом убедиться.

– Что он говорит? – поинтересовался Гел, видя, что девушка замешкалась.

– Говорит, что без оружия он не воин.

Гел показал на удивление ровные для дикаря зубы.

– Ты боишься меня?

– Да…

– Я его спрашиваю.

– Он хочет знать, боишься ли ты его.

– Скажи ему, – ответил Бокинфал, не опуская рук, – что он может сам легко получить ответ, если развяжет.

– Жить надоело? Что ты делаешь?

– Скажи ему!

– Он говорит, что не привык разговаривать со связанными руками.

Гел мгновение подумал, вынул что-то из-за пояса и кинул Пенни. Она поймала маленький ножик, больше похожий на заточку, какими шкурники режут мех на шубы, с широким и коротким лезвием, без ручки, вместо которой служила тугая обмотка с тупого конца в два пальца шириной. Пенни больно укололась, но смолчала и оторопело посмотрела на Гела. Тот показал жестом, что нужно делать.

– Прошу, без глупостей, – шепнула она Бокинфалу, надрезая его путы.

Покончив с этим, она поспешила вернуть ножик хозяину. Тот усмехнулся, подставляя шершавую ладонь. Пенни неимоверно захотелось поцеловать её, облизать…

– Теперь ты можешь говорить? – Ножик скрылся за поясом, ладонь сжалась в кулак, Пенни выпрямилась, вся дрожа от пережитого умопомраченья. – Если ты воин, то видел тех, кто напал на вас. Мне донесли. У вас там назревает война. Расскажи.

Бокинфал растирал затёкшие кисти и собирался с мыслями. Он чуял нутром, что с Пенни происходит нечто неладное, но объяснял это понятным испугом и робостью. Когда она не обращалась к нему напрямую, то неотступно следила за движениями дикаря, правда, если честно, во взгляде её был заметен не столько страх, сколько… да, скорее, восхищение. Восхищаться особо было нечем, разве что выдержкой и самоуверенностью этого странного человека, который, если бы не цвет волос, прекрасно бы сошёл за какого-нибудь кузнеца из Вайла’туна. Сейчас, когда у него в прямом смысле развязаны руки, Бокинфал был уверен в том, что справится с ним один на один легко и быстро. Дикари сильны, когда нападают стаями, а по отдельности виггеры всегда их побеждали. Только Пенни права: чего он этим добьётся? Даже если попытаться взять его в заложники, вряд ли их отпустят далеко. К тому же пока ничего как будто не предвещает скорой расправы. Во всяком случае, похоже, парень увлечён своими мыслями настолько, что даже на взгляды Пенни не обращает внимания.

– Ладно, переведи ему. Тех, кто напал на нас, очень много. Один мой знакомый попробовал подсчитать и пришёл к выводу, что не меньше двадцати пяти тысяч. Правда, не уверен, что ты понимаешь, сколько это. Много всадников. Доспехи очень хорошие, с одного удара пробить трудно. Когда они давеча напали, их приходилось сперва сбивать с коней, а потом добивать уже на земле, целя в горло, лицо или подмышки. Всё остальное защищено. То же самое касается стрельбы по ним из луков: если не уверен, что попадешь в глаз, лучше не пытаться. На земле с ними тоже непросто справиться, потому что они в детстве, наверное, хорошо питались и оттого стали выше нас приблизительно на голову. Есть и такие, что ещё повыше будут. Так что я бы поставил их один к двум: чтобы уровнять силы, нужно каждого атаковать вдвоём с кем-нибудь. Если же ты один, а их двое – беги. Доспехи у них не только прочные, но и лёгкие, так что если тебе приходилось удирать от наших сверов, от этих ребят так просто не избавиться. Пенни, не мнись, так и переводи. Ему же во благо. Что им от нас нужно, я не знаю. Тут она тебе сама может больше рассказать, поскольку была с ними на переговорах. Но если решишь со своей лесной дружиной надавать им тумаков, можешь рассчитывать на меня.

Он ждал, пока Пенни договорит, и следил за реакцией собеседника. Наверное, перевод получился близким к оригиналу, потому что Гел, дослушав до конца, ухмыльнулся. Он поставил кубок в соседнее дупло, достал оттуда что-то вроде куска хлеба, и стал жевать, молча рассматривая пленников.

– Ты знаешь, почему они пришли?

Пенни вздрогнула. Вопрос относился к ней.

– Да. То есть, я слышала… Они хотят попасть на другую сторону Бехемы, нашей реки. Хотят, чтобы мы их пустили. Но им никто не верит.

– Будет война, – без сожаления согласился Гел.

Только сейчас она уловила в его взгляде тень интереса. Показалось? Чего он добивается? Чтобы она набросилась на него с поцелуями, не думая о припрятанном за поясом ноже, который поцелует её в шею, и этот поцелуй будет для неё последним? Она готова и на это. На всё, лишь бы…

Гел свистнул. Вошли охранники. Он что-то сказал им, и они по обыкновению положили руки на плечи Бокинфала. Сигнал уходить. Пенни покорно повернулась и собралась следовать за ними.

– Ты останься, – услышала она за спиной.

Бокинфал не понял, но оглянулся. Увидел устремлённый на себя умоляющий взгляд Пенни. Взгляд говорил: иди, пожалуйста, иди. Она не хотела, чтобы он её спасал. Она хотела остаться. Без него. С дикарём. Навсегда?

Бокинфал отвернулся и дал себя увести. Полог за ним закрылся. Пенни прислушалась. Только треск костров с улицы. Он принял её решение. Осознал, что она предала его, но смирился. Значит, любил не свою к ней любовь, а действительно её. Согласился пожертвовать чувством ради неё. Снова жертва… Когда же этот ужас закончится?

– Разденься.

Не поворачиваясь, она стала снимать с себя опостылевшие одежды чужих мёртвых женщин. Подумала, что вот также и они когда-то избавлялись от них по ночам перед мужьями. Которые, вероятно, тоже хотели, чтобы их считали хозяевами в семье, и потому оставались дома, а жён посылали охотиться и сражаться с врагами. Иначе как объяснить их отсутствие среди устроивших засаду в овраге? Тэвил, ей предстоит ещё столько узнать об этих людях! Если он ей позволит…

Сняв всё, она почувствовала, что вместо холода ощущает жар. Такое случалось с ней и раньше, когда она простужалась и была не в силах лежать под одеялом, сбрасывая его и всё равно покрываясь лихорадочным потом. Может быть, она и сейчас больна, принимая болезнь за жестокую любовь к неизбежному позору?..

– Повернись.

Он продолжал сидеть, рассматривая её. По сузившимся глазам было непонятно, нравится ли ему то, что он видит. Живя в Обители, Пенни не раз стояла вот так же перед зеркалом и пристально разглядывала своё тело, представляя себя мужчиной и думая, чем может его увлечь. Нельзя сказать, чтобы она себе нравилась. Бёдра слишком узкие. Не то, что у большинства девушек, которых она видела в бане. Среди них были полные и нежные, вот их-то и хотелось обнять и прижать к себе, а у неё ко всему прочему худые и какие-то слишком сильные ноги, хотя и длинные, но такие ноги всё же лучше иметь юноше. Как и плечи, которые при её росте как раз могли бы быть поуже. Спасали только высокие груди, уже вполне округлые и упругие, не то подруги в бане наверняка стали бы стесняться её как мальчика.

Она подняла руки и хотела распустить волосы, забыв, что после неудавшегося жертвоприношения они и так распущены. Ему это движение явно понравилось, потому что он поманил её к себе пальцем. Подчиняясь уже даже не чувству, а какому-то инстинкту, Пенни, не опуская рук, сделала шаг навстречу, но потом испугалась своей дерзости, медленно опустилась на четвереньки и подползла к его ногам как большая белая кошка. Он принял игру и легонько отпихнул её босой подошвой. Она отпрянула, но сразу же вернулась обратно и прижалась к его ноге щекой.

Если бы кто-нибудь ещё вчера, ещё сегодня утром сказал ей, что она будет так бесстыдно и сладострастно пресмыкаться перед дикарём, своим врагом, врагом её народа, она бы только брезгливо пожала плечами. Шеважа существовали где-то там, за деревьями, они были трусами, жестокими, но трусами, их следовало бояться, но лишь настолько, чтобы не бояться убивать, когда предоставляется случай, они хуже животных, и им нет места в Торлоне. Пожалуй, она не думала о них вовсе, вспоминая лишь тогда, когда они с бабушкой отправлялись к ближайшей опушке леса за хворостом или когда сосед брёл туда же с сыновьями на охоту. Тем более ей никогда не приходило в голову, что шеважа живут своей дикарской жизнью, что у них есть семьи и дети, особый уклад, странные жилища на деревьях, и вожди с такими красивыми, огрубевшими ногами.

Она не видела, удивлён ли он её поведением, но по тому, что он не убрал ногу, поняла, что ему эта игра нравится. Не смея прикоснуться к ней рукой, она наклонилась ещё ниже и стала покрывать твёрдый, пахнущий кожей сапог подъём медленными поцелуями. Нога едва заметно задрожала, сильные, волосатые пальцы приподнялись, и она решила, что виной тому её волосы, опережавшие губы и щекочущие пятку. Пенни откинула их за шею, посмотрела снизу вверх на того, кто терпеливо позволял ей получать это удовольствие, и лизнула кончик большого пальца.

Гел что-то резко крикнул. Пенни так увлеклась, что не заметила, как полог позади неё снова раздвинулся, и в проём втиснулась голоса и плечо его помощника, Зорка. Отступать и прятаться было поздно, и Зорк сказал то, ради чего пришёл:

– Виноватые наказаны.

Гел вперился в него помутневшим взглядом. Он никого не предупреждал, чтобы ему не мешали, а Зорк вообще мог являться к нему в любое время дня и ночи. Он не раз становился свидетелем его любовных утех с проклятой беглянкой Жагой, но сейчас Гел предпочёл бы, чтобы их с пленницей оставили в покое. О такой игрушке он мог только мечтать. Жага становилась перед ним на колени лишь в особых случаях, ей больше нравилось повелевать им, своим вождем, и он уступал, хотя в тайне мечтал не просто о соблазнительной любовнице, на которую бы заглядывались другие воины клана, а о красивом и преданном животном, не знающем устали в стремлении ему нравиться. До Жаги у него было нечто подобное, но та девушка быстро ему надоела, да и внешность её оставляла желать лучшего.

– Усиль охрану и собери самых опытных лазутчиков.

– Прямо сейчас? – удивился Зорк, не решаясь отвести глаз от напряжённого лица Гела и посмотреть на пленницу.

– Нет, конечно. К утру. Нам надо знать, что происходит у илюли. Если сведения, которые я получил, верны, будем точить стрелы.

– Сейчас? Зимой?

– Если ты этого не ожидаешь, то они тем более. Да, зимой. Второго такого случая у нас может не быть. Утром я скажу, как мы поступим.

– Пусть ночь подарит нам день.

– Пусть.

Зорк исчез. Кроме него, сюда больше никто не сунется. Главное, чтобы держал язык за зубами о том, что видел. Гелу почему-то не хотелось, чтобы в клане узнали, что голая пленница целует ему ноги. В глазах соплеменников это должно было возвысить его ещё сильнее, любая победа над илюли, любое их унижение становилось для Тикали праздником, но именно сейчас Гел предпочёл бы поменьше посторонних глаз и ушей. Пожалел бедняжку? Он едва её знал, хотя был не прочь узнать поближе. Подумал о том, что об этом может узнать другой пленник, её сородич и наверняка близкий друг? Гелу не престало бояться чьей-то мести. Если бы он оглядывался назад и испытывал страх или угрызения совести, то никогда бы не стал тем, кем стал.

Язык у девушки был тёплым и мокрым. При свете Огня пальцы у него на ноге влажно сверкали. Неужели ей самой это нравится? Интересно, если бы он не снял сапоги, стала бы она с таким же рвением ласкать ему подошвы? Гури уверял, что она ещё не женщина. Что бы он сказал, увидев её сейчас?

– Сколько у тебя было мужчин?

Она подняла на него совсем детское удивлённое лицо.

– Ни одного, мой господин…

– А если я проверю и обнаружу, что ты меня обманываешь?

– Как вам угодно…

Он молча приблизил к её губам указательный палец. Продолжая робко смотреть ему в глаза, она понятливо взяла палец в рот и стала посасывать. Язык совсем маленький, но бойкий.

– Ты хочешь остаться у меня?

Она ответила не сразу. Выпустила палец и задумчиво рассматривала по-прежнему протянутую руку. Прижалась к ней горящей щекой.

– Да, мой господин…

– А что скажет твой… друг?

– Пощадите его.

– Он мне не нужен. Может убираться. Завтра мне понадобятся воины, которые пойдут сражаться с илюли. Твой друг не пойдёт. Или ради тебя пойдёт?

– Не знаю. Он хороший воин. Но ведь и вы ради меня не стали бы убивать своих.

Её дерзость похвальна. Такой она ему нравится ещё больше. Гел поднял девушку за подбородок и оставил стоять на коленях. Помял грудь. Потрепал затвердевшие столбики сосков. Улыбнулся.

– Ты получишь то, чего хочешь, если хорошенько попросишь.

Она снова опустилась на четвереньки и долго смотрела на него, едва слышно скуля. Подбирала слова.

– Возьмите меня…

С одной стороны, ему нравилась мысль, если бы не зима, вывести её завтра поутру на прогулку, вот такую, ручную и покорную, чтобы все увидели, как он умеет завоёвывать илюли без оружия, унижать их женщин и оставлять не у дел мужчин. И чтобы Бок обязательно полюбовался. Скрежетал зубами и рвался в драку. Гел так бы, возможно, и поступил, не будь зимы. Холода не любит никто. Поэтому он пожалеет её. И ещё потому, что, с другой стороны, в ней было что-то, чем он не хотел ни с кем делиться, что хотел оставить для себя.

– Ползи за мной.

Он встал и направился к своему ложу, укрытому за стволом, в пляшущей тени Дерева. Мягкий пол казался тёплым. Никогда ещё Тикали не зимовали в таком уюте, как сейчас. Огонь был повсюду, жаркий и добрый.