– Нет, – смутила Пенни. – Мы с Руной пока так далеко не заходили.

– Я читал, – вмешался Бокинфал. – Я ведь тоже был когда-то писарем, так что кое-что в этом смыслю.

– Вот как? И что же ты смыслишь? – приготовился слушать Ахим.

– Бехема…

– Только не говори, что это пророчество и что когда-нибудь, очевидно, зимой на Бехеме произойдет затор, и она зальёт Вайла’тун.

– Но…

Ахим раздражённо стукнул кулаком по топору.

– Так думают те, кто думать не умеют или разучились. Бехема – река, но не река времени. Запруда на ней, на настоящей Сид’э – это те три народа, которые теперь мы видим воочию: вабоны, шеважа и венедда. Их великое единение станет огромной мощью, но даже тогда всё в итоге сведётся к тому, как и кто этой мощью распорядится. Ведь есть люди добрые, но есть и злые, а есть вообще нелюди, только внешне сохранившие человеческий облик. Теперь мы знаем, что имя им – ибри. И все они так или иначе стремятся к власти. Только каждый по-своему. Добрые люди живут надеждами и часто не видят угроз, которые необходимо незамедлительно устранять. Они производят впечатление ленивых увальней, однако в них живет большая сила, и несдобровать тому, кто покусится на их волю. Злые люди к власти стремятся, но не сами. Потому что все их желания и устремления порабощены нелюдьми, которых, разумеется, меньше всех, но которые действуют сплоченно, продуманно, жестоко и неторопливо. Настолько неторопливо, что многие до сих пор их вреда просто не замечают. Спроси сегодня любого вабона, кто построил этот замок. Она не ответит. Спроси его, почему мы с таким остервенением сражаемся с шеважа, называем их не иначе как дикарями и стараемся навсегда прогнать их из Пограничья. Он промолчит. А если ты спросишь, отчего он сиднем сидит дома, вместо того, чтобы отправиться хотя бы вниз или вверх по Бехеме и поискать новых, более удобных для жилья земель, он вообще решит, что ты рехнулся. Если ты умный, если ты писарь бывший, вот и скажи мне, почему так происходит, откуда это повелось? Тоже молчишь? То-то, сынок! А ответ в том, что нас такими сделали, сделали умышленно. Зачем? Потому что такими мы им больше подходим. Мы ни о чём не думаем лишнем. Не задаём вопросов, на которые у них нет для нас ответов. Мы довольны тем, что имеем, и боимся даже это потерять. Нам подсунули в качестве идола птицу, и мы покорно возвели её в разряд повелительниц, причём приписали ей заботу о том, что для нас должно быть важнее всего – нашей душе. Только сейчас, когда её прообраз вынужден обнаруживать себя и показываться нам во всей своей омерзительной уродливости, мы, и то не все, кое-кто замечаем, что эта птица, эта сова слишком подозрительно смахивает на жену одного убитого богача. С чего бы это всё? Опять молчишь?

Слушая пространное рассуждение Ахима, Пенни смотрела на Бокинфала и понимала, что не она одна сбита с толку. Старик говорил с чувством, его было интересно слушать, неожиданные мысли находили в её сердце отклик, будто когда-то она уже сама об этом размышляла, ему совершенно не хотелось возражать, не хотелось спорить, как иногда случалось у них с Руной, когда та слишком однозначно высказывалась по тому или иному поводу, умудренная опытом и считающая, что наставница на то и наставница, чтобы давать наставления, а не пререкаться с послушницей. На фоне раскрывавшейся перед ней картины нового мировосприятия вопрос её взаимоотношений с Бокинфалом представлялся теперь мелочным и терялся, уступая место чему-то гораздо менее очевидному, но зато гораздо более важному и неотложному.

– Руна.

– Что? – не понял Ахим.

– Если она оттуда вернётся, я тоже вернусь с ней в Обитель. – Решение родилось само собой. – Если же их там предадут, и с ней что-нибудь случится, то… – Она встретилась взглядом с Бокинфалом, – я готова остаться и… – посмотрела на Ахима, – выполнить свой долг, о котором мне до сих пор неведомо.

– Ты хорошо сказала, девочка. Плохо только, что ты поставила на весы жизнь доброй женщины. Но ты не виновата. Её судьба была предрешена ещё тогда, когда встретилась тебе возле колодца.

– Колодца?! Откуда вы…

Ахим предупредительно поднял палец, костистый, со сломанным ногтём.

– То, что я говорю, я не всегда знаю. Но я всегда вижу.

– Значит, вы и гибель Руны видите? И мою? И… всех нас?

– Ой, как я не люблю, когда мои слова переиначивают. Особенно, если я их не произносил. Нет, ничего ещё не предрешено. Я не вижу будущего. Я только вижу то, что было и то, что может произойти. И то не всегда. Иногда я ошибаюсь очень сильно. Настолько, что погибают люди, – закончил он и виновато улыбнулся.

– Поэтому ты не имеешь права нам мешать, – вступился Бокинфал. – Ты ведь любишь меня, девочка?

Взволнованный, напряженный, перебирающий пятернёй длинную чёлку, он был сейчас неотразим. И ждал ответа. Её робкое «да» совпало со смачным плевком Ахима.

– Когда вы наконец поймёте, что мы тут не в детские игры играем?!

Бокинфал протянул Пенни руку, красивую, с длинными нервными пальцами.

– А с чего ты решил, будто мы кому-то что-то должны?

– С чего? Спроси её, что она видела сегодня в На… во сне! Пенни, расскажи этому глупцу!

Ей не понравилось, что Ахим назвал её друга «глупцом», однако она думала, что понимает и его чувства.

– Да, это правда. Я видела… в смысле, я не видела ничего.

– Она ничего не видела! – подхватил Бокинфал.

– Я не видела Вайла’туна.

– Какой ужас! – рассмеялся он, притягивая девушку к себе и осторожно обнимая. – Мне сегодня тоже Вайла’тун не снился. Быть беде!

И тут Ахим произнёс странную фразу, от которой Пенни стало боязно.

– За тобой никто не стоит, Бокинфал. Иначе я бы мог решить, что тобой управляют. И убил бы тебя прямо здесь. Не задумываясь. Ты говоришь слова, о которых потом будешь жалеть. Моё дело предупредить. И когда ты вспомнишь этот наш разговор, смотри, чтобы не было слишком поздно.

Она отстранила руку юноши и отступила в сторону.

– Я пообещала остаться, если мне не с кем будет возвращаться в Обитель. Что вам ещё от меня нужно? Что вы так смотрите? Вы ведь до сих пор даже не объяснили, что я должна делать? Да и вообще, почему я?

У Ахима сейчас был такой взгляд, будто старик изо всех сил пытается что-то вспомнить, но не может. Жалость, нежность и отчаяние. Он хороший человек и не желает никому зла. И явно знает нечто важное. Вот только что?

– Мы не должны позволить им втянуть нас в войну. Это стало бы концом для нас всех. И от тебя, Пенни, зависит многое. Я не хотел говорить тебе всего сразу, но, похоже, иного выхода нет. Бокинфал, ты не мог бы отойти?

Старик сводит меня с ума, подумал тот, медленно удаляясь и оставляя свою юную любовь наедине с весьма странным человеком, умудрившимся за вечер и утро образовать вокруг себя нечто вроде круга заговорщиков. Он смело говорил о вопиющих вещах, но люди почему-то ему верили. Давеча они послушались его и прекрасно справились с поставленной задачей: подставной труп был найден, доставлен пред вытаращенные очи мамаши их нынешнего правителя, и та, не заметив подмены, поблагодарила Рэя за верную службу. Собственно, она не удосужилась взглянуть в окровавленное лицо с тем вниманием, которое требовалось. Вероятно, она куда-то спешила, была занята другими мыслями, так что хитрая, хотя и опасная задумка удалась. Ахим был спасён ценой их заговора, их обмана. Раскрытие которого ещё может им аукнуться так, что не позавидуешь.

Бокинфал вообще не слишком уютно чувствовал себя здесь, в холодном и негостеприимном замке, куда и при Ракли-то не спешил попасть, а теперь и подавно. Если бы не личная просьба Ротрама быть его глазами и ушами при Рэе, он бы ни за что сюда не припёрся. Ротрам хотел, чтобы среди его людей в замке находился, если так можно выразиться, ещё более его человек, а Бокинфалу как своему писарю он доверять привык. Кроме того, он прекрасно знал, что Бокинфал умеет подмечать то, чего не видят другие, а увиденное не просто запоминает, чтобы при случае правильно изложить, но и ловко сопоставляет с уже известным, используя врождённую проницательность и память. Благодаря опыту прошлой жизни в замке он чувствовал себя свободнее других, неплохо ориентировался и был знаком с некоторыми тамошними обитателями. Например, со Скелли, главным писарем, под началом которого удовольствие служить в далёкой юности. Удовольствие это, разумеется, было относительным, Скелли вызывал в нём здоровое отвращение, они тогда почти не общались, так что теперь, заметно состарившийся и забивший голову одному ему внятными мыслями, тот явно даже не узнал его, когда накануне утром они все предстали перед ним – личная охрана и гвардия. Из всего, что последовало после этого, Бокинфал сделал вывод о том, что главный писарь никому не доверяет, ведёт собственную игру и, чувствуя за собой силу оружия, действует решительно и быстро. Чтобы с такой быстротой разжаловать одного военачальника и тут же назначить другого, нужно было обладать недюжинной самоуверенностью. Пожалуй, кто бы там что ни говорил, а на сегодняшний день замком управляет именно он, Скелли.

Вчерашняя мимолётная встреча на лестнице башни с молоденькой девушкой, совсем ещё девочкой, смутила Бокинфала. За время, проведённое у Ротрама, он повстречал немало красивых и желанных женщин. Взять хотя бы Тису, или Шори, или ту же Феллу, обладание которой он мог бы счесть подарком судьбы. Однако во взгляде усталой девочки на лестнице он увидел нечто, что помешало ему спать большую часть ночи и заставило с самого утра отправиться на её поиски. Глядя на неё сейчас, беседующую о чем-то со странным стариком, он невольно представлял себе сладостные картины жизни в уединённой избе, вдали от посторонних глаз, дни, полные любви и покоя, детского лепета и тихого семейного счастья. Раньше в женщинах его влекло всегда одно и то же, а сейчас это ощущение разрослось до столь всеохватывающих пределов, что он лишь глазами отмечал стройность её гибкого тела, тогда как другие органы создавали у него в голове образ невообразимо разносторонний и яркий. Тису ему когда-то хотелось растерзать. Шори – унизить. Феллу – хотя бы поцеловать в смеющиеся губы. С Пенни ему хотелось того же самого, только гораздо сильнее… и совсем по-другому.

Он наблюдал за ней и сознавал, что возникающие чувство, на сей раз не внизу живота, а гораздо выше, где-то в области сердца, занимает собой без остатка все его мысли. Нужно было разобраться в происходящем, понять, что задумал Ахим, приготовиться на случай нового нападения вражеских полчищ, нападения, которое непременно будет во сто крат мощнее и беспощаднее первого, однако рассудок отказывался слушаться и продолжал монотонно твердить: Пенэлла, Пенэлла. И не бывать ему в покое до тех пор, когда его бывший хозяин, он, Бокинфал, ни заручится её ответной любовью.

Наконец, испуганно отшатнувшись от Ахима, девочка встряхнула волосами и побрела прочь, навстречу ему. Он попробовал угадать по её побледневшему лицу, о чём шёл разговор, но маленький рот был плотно сомкнут, губы и подбородок не дрожали, в глазах ни слезинки. Да, у неё фигурка Тисы, смелость Шори и обаяние Феллы. Её нельзя потерять!

– Идём отсюда?

– Куда? – Она послушно дала ему руку, и он ощутил, какие холодные у неё пальцы. – Я не могу сейчас.

– Да я не про совсем. На стену давай сходим. Поглядим, что там творится. Если, конечно, ты не замёрзла.

– Нет. Давай.

Он обнял её за плечи. Пенни не отстранилась. Но и в глаза не посмотрела. О чем-то думала.

– Чего он тебе наговорил?

– Не знаю. Не поняла его.

Обманывает. Всё прекрасно поняла. И именно поэтому не хочет рассказывать. Ладно, потерпим.

– Он нам давеча тоже с три короба нагородил. Мужики уши и поразвесили. Так что немудрено, если и ты под его влияние попала. Навязчивый старик.

На стене их ослепило яркое дневное солнце, отражавшееся от обледеневших камней. Стражники, которых снова прибавилось по сравнению со вчерашним вечером, глянули на них косо, однако никто ничего не сказал. Вероятно, они тут уже свыклись с тем, что по замку постоянно разгуливают незнакомые им люди. Пенни, правда, явно некоторых заинтересовала, но Бокинфал продолжал обнимать её, показывая всем желающим, что сперва им придётся иметь дело с ним. Девочка накинула капюшон и превратилась в хорошенькую куклу. Он остался с непокрытой головой, несмотря на ветер с Бехемы, не пронзительный, скорее, бодрящий. Подставил лицо солнечным лучам.

– Хороший денёк!

– Тебя и вправду зовут Бокинфал?

– А почему это тебя удивляет?

– Необычное имя. – Пенни только сейчас посмотрела на него снизу вверх и улыбнулась.

– Мне говорили, что в стародавние времена так звали одного мудреца, который прославился тем, что рассчитал количество дней отделяющих одну зиму от другой.

– Зачем?

– Не знаю. Вероятно, он любил точность.

– Какая разница, начнётся зима на день раньше или на два позже? Так или иначе она всегда наступает, и все это знают. Странный у тебя был предок.

– Он не был моим предком. Просто я ношу его имя. Неплохое, согласись.

– Да, довольно красивое. – Она присела на корточки и заглянула в нижнюю бойницу, через которую было видно подножье замка.

– Твоё мне тоже нравится. Почему ты предпочитаешь, чтобы тебя звали просто Пенни. По-моему, Пенэлла звучит интереснее.

– Мою бабушку зовут Радэлла. Пенэлла и Радэлла слишком похоже звучат. А ей уже очень много зим. Я хочу звучать помоложе.

– Выдумщица!

– Волосатик!

– Кто?

– Ты!

Бокинфал подхватил её под мышки, легко поднял в воздух и поцеловал в щёку. Пенни только и успела, что ойкнуть.

– Никогда там больше не делай!

– Не любишь, когда тебя целуют?

– Ты мог поскользнуться, и мы улетели бы вон туда. – Она ткнула рукавичкой в далёкий двор перед башней.

– Боишься высоты?

– Нет, но не хочу, чтобы её измеряли моим падением.

Он снова обнял её, прижал к себе и на сей раз нашёл для поцелуя губы. Пенни не сопротивлялась, не вырывалась, просто стояла с закрытыми глазами и ждала, когда он закончит.