– Исли! – крикнул Ниеракт. – Исли!

– Там он, – кивнул старик куда-то за сани. – Живой, кажись…

Жизнь в толстяке едва теплилась. Он полусидел в неудобной позе, привалившись спиной к изгибу полозьев. Глаза были прикрыты, но большой живот то и дело приходил в движение, вздымался на мгновение и снова опадал.

– Исли! Исли! Это я, Ниеракт. Очнись! Что с тобой? Что произошло?

Отяжелевшие веки приподнялись, спекшиеся губы приоткрылись, и из уголка улыбнувшегося рта потекла струйка крови.

– Я пропустил самое интересное, – пробормотал Исли. – Не стал оглядываться, когда почуял неладное. Больше не совершу такой ошибки…

– Тебя ранили. Все обойдется.

– Нет, гончар, меня убили. Он ударил меня в спину. Чем-то очень острым, понимаешь. Оно все еще во мне. Трудно дышать…

Ниеракт обнял друга и с ужасом наткнулся левой рукой на нечто твердое. Еще один кинжал. Прошел сзади под ребро. Если его вынуть, Исли умрет сразу. Если поспешить, можно попытаться его спасти.

– Ахим! – крикнул Ниеракт. – Исли нужно везти к лекарю.

– Не нужно, – сказал над ухом спокойный голос толстяка. – Квалу…

Он не договорил. Ниеракт отпрянул и увидел, что все кончено: глаза закатились, рот открыт, дыхание остановилось.

– Тэвил!! Ахим! Он умер!

Ниеракт поднялся на ноги. Он где-то потерял варежки и теперь не чувствовал от холода, как сжались в кулаки побелевшие пальцы.

Старик уже оставил ту, которую только что оплакивал, и стоял в санях в полных рост, что-то высматривая.

– Нам надо идти за дикарями, – процедил Ниеракт сквозь зубы. – Нам осталось найти Гийса и этого Симу.

– Не найдем. – Ахим легко спрыгнул на снег. – Если ты еще не понял: никаких дикарей не было. – И добавил, опережая удивленный вопрос: – Покажи мне хоть один след, уходящий в лес или выходящий оттуда, кроме наших.

– Но…

– Это Гийс. Это он их всех убил и выручил вашего пленника.

– Гийс???

– Вот глубокие следы лошадиных копыт. Верхом сидели двое. Отправились туда. – Он махнул в сторону невидимых отсюда изб. – Уже далеко. Не догоним.

– Как… Это невозможно… Гийс…

– У меня были подозрения, но я никогда никому о них не рассказывал. Надеялся, что ошибаюсь. Я даже не мог предположить, что вы на него наткнетесь. Не предупредил Т’аману. Если бы я знал…

– Что знал?..

– Гийс рвался к власти. Ему мешал отец, и он убил его. Ему мешал твой друг Хейзит, и он добился его доверия и чуть не расправился прямо в таверне, но тогда ему помешали. Я слышал эту недавнюю историю. Понадеялся, что кто-то перехитрил злодея, и его самого взяли в заложники.

– Я видел их обоих, – пролепетал Ниеракт. – Они были приятелями.

– В том-то и беда. Теперь этот Гийс знает всё: где прячется Хейзит, где лежит тело Демвера, что я – это я. Думаю, возвратиться обратно я уже не сумею. Так что меня ты, можно сказать, спас. Правда, пока не понимаю, какой теперь с этого толк. Когда они обшарят мою бедную сторожку, у них в руках окажутся утерянные доспехи Дули. Незадолго до твоего прихода я получил их обратно.

Ниеракт не понимал половины того, о чем говорил старик, и думал почему-то о простуженном Шилохе, своем юном помощнике. Теперь враги придут и к нему в мастерскую. Ведь Гийс, действительно, слышал по дороге сюда все их разговоры. Если он, не моргнув глазом, порешил собственного отца и недавних попутчиков, ему ничего не стоит расправиться с теми, кто так или иначе с ними связан.

– Но Хейзит… причём тут Хейзит?

– Это долгая история, – почесал корявыми пальцами нос Ахим. – И лучше тебе её не знать. – Эй, ты куда это?

– Пойду предупрежу его. – Ниеракт уже шел прочь, глядя себе под ноги. – Дойду, высплюсь и пойду к своим. Что мне теперь еще делать?

– Постой, говорю!

Не обращая внимания на оклики, он брёл дальше, и остановился лишь тогда, когда с ним поравнялись сани.

– Садись, – бросил новый возница. – Нам по пути, гончар.

Ниеракт вздрогнул. С козел ему протягивал руку не Исли, а недавний сторож. В санях лежало тело одного только Демвера.

– Я надеюсь, Т’амана простит меня. Если всё обойдется, я обещал заехать за ней, забрать и похоронить по старому обычаю. Ты ведь знаешь, гончар, что раньше наши предки никогда не оскверняли землю трупами. Они сооружали большой костер и сжигали тело, помогая его частичкам вернуться к первоначальному Свету. К предкам. И глаза вытри. Не время и не место слезы лить. Пусть небо их оплакивает. Кто был нам близок, тот еще вернется. Не зря же тот древний обычай назывался «кродированием» – возвращением к роду!

Словно в ответ на его слова снег повалил с неба непроглядной пылью, и скоро лошадь, сани и два тихо переговаривающихся о чем-то своём седока утонули в белом тумане.

ЗИМНЯЯ ЖАРА

День у Валбура не заладился с самого утра.

Стоило тащиться в такую даль, чтобы увидеть на рыночной площади кислую морду Минтела, местного торговца, которому Валбур ещё до первых холодов сбагрил все свои корзины в надежде выручить за них хоть сколько-нибудь лишних силфуров и в коем-то веке обзавестись приличным мечом. Сегодня он был вынужден убедиться в том, что корзины как лежали вдоль задней стены лавки, так и лежат, а сам Минтел по-прежнему поёт свою любимую песню:

– Плохо идут. Ручки крепкие. Все, кому нужно было, купил, а им и сносу нет. Предупреждал тебя, надо похуже было делать, чтобы отрывались или дно отваливалось. Теперь вот не берут совсем.

Валбур смотрел в вытаращенные глазки Минтела и еле сдерживался, чтобы не садануть ему кулаком по скошенному подбородку. Так бы и удавил на месте собственными руками. Разве ж можно делать для людей товар таким, чтобы его через день-другой выбрасывать? Что будет, если кузнецы станут так же к оружию своему относиться? Вышел на бой, махнул мечом – а в руке одна рукоятка осталась. Рваная корзина к смерти не приведет, да только в любом случае нерадивого плетельщика ждал бы сокрушительный удар по гордости и самолюбию. Минтел этого в толк взять никак не мог и, похоже, не пытался. У торгашей, как лишний раз мог убедиться Валбур, совесть всегда чиста. Хотя бы в силу того, что она у них напрочь отсутствует, проданная вместе с чужим товаром.

Стоило же ему пересчитать оставшиеся корзины и напомнить Минтелу, что забирал он три дюжины, а десятка уже не хватает, то есть, что неплохо было бы, однако, поделиться барышом, тот расхрабрился, наговорил ему в ответ кучу гадостей, сказал, что, мол, проданы они были за сущую мелочь, от которой до сего дня ничего не осталось, уйдя на текущие расходы, и на полном серьезе предложил возмущенному до последней крайности Валбуру, если он недоволен, забрать все оставшиеся плетёнки с глаз долой – пусть что хочет, то с ними и делает.

У Валбура давно был соблазн самому постоять на рынке да поторговать честь по чести плодами своих трудов, только вот ещё в давнюю пору он удосужился выяснить, что дело это непростое и весьма затратное. Сегодня он имел возможность в том лишний раз убедиться, покинув Минтела и найдя, не без труда, рыночного смотрителя. Тот прохаживался между рядов в сопровождении двух вооруженных охранников. Приближение не менее внушительной фигуры Валбура его, однако, явно напугало, но когда он смекнул, о чём разговор, речь его снова приобрела безразличный и надменный характер.

– С некоторых пор здешний постой подорожал, мил человек. Те цены, что ты называешь, давно уж удвоились, в лучшем случае.

– Что? Как это – удвоились? Почему?

– Да кто же их знает. Удвоились и всё тут. Все так платят теперь. Не хочешь – не плати. Охотников предостаточно найдется.

– Это с каких же пор?

Смотритель что-то невнятно кинул ему насчет смены власти в замке и с независимым видом двинулся своей дорогой.

Валбур несолоно хлебавши вернулся к заветному прилавку и застал Минтела продающим одну из его корзин. Старушка осталась покупкой довольна и недоверчиво покосилась на широкоплечего богатыря, без стеснения взявшего продавца за грудки.

– Не продаются, говоришь!

– Случайно вот эту продал, – лепетал Минтел, тщетно пытаясь оторвать от ворота железные пальцы. – Один силфур, так и быть, уступлю за неё.

Валбур отпустил его, взял монетку, и потребовал ещё. Положение жалкого попрошайки приводило уважающего себя фолдита45 в ярость, однако он рассчитывал на причитавшиеся ему деньги, а выходило, что домой ему снова возвращаться порожняком. Не говоря уж о не купленном мече. Поэтому он вынужден был до конца выслушать отповедь вновь осмелевшего торгаша, который заговорил о том, с чего когда-то начинал свои хитрые переговоры.

– Сам видишь, Валбур, очень слабо твой товар расходится. Цену, если помнишь, ты сам устанавливал. Я её само собой придерживаюсь, не падаю и не отступаю.

– Понижай.

– Я понижу, ты уедешь, народ прознает, придет, захочет вдруг купить, тут бы цену и поднять, а я не могу, не пошлю же за тобой за тридевять земель, вот и окажемся мы в убытке.

– Откуда ж убытку взяться?

– А оттуда, что продать можно было выгоднее. Но это я так, мечтаю, знаешь ли. Ничего такого не будет. Вот увидишь. Если ещё ждать вздумаешь. Хотя на твоем месте я бы поступил куда как умнее, продав мне остатки оптом.

– Это по дешёвке что ли?

– Отчего же по дешёвке? Ты сколько корзин насчитал? Двадцать две? Вычесть ещё одну. Итого двадцать одна. За тридцать силфуров готов забрать. Поди плохо! Договорились, разбежались и спим спокойно.

– Ты спать-то погоди, приятель, – проворчал Валбур, прикидывая в уме выгоду от такой сделки. Выгода была невелика, полмеча за такие деньги не купишь, но это всё ж таки лучше, чем вовсе пустой кошель, не считая одной случайной монеты. – За сороковник давай.

– Э-э, куда хватил! Такие деньги я за них сам ещё вряд ли выручу.

Сторговались, одним словом, на тридцати четырех. Валбур оставил без внимания протянутую для рукопожатия влажную руку Минтела и отправился, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого рассадника головных болей, завистливых мыслей и прочих недугов Малого Вайла’тун.

Вскоре выяснилось, что глаза его глядели в сторону ближайшей таверны, куда он никогда прежде не захаживал, предпочитая отойти подальше да зато понадежнее – в таверну «У Старого Замка». Но та, как он знал, вот уже некоторое время закрыта по причине скоропостижного бегства прежних хозяев. Во всяком случае, так ему рассказывал приятель Йорл, который частенько вынужден был мотаться сюда с поручениями от аола46 Артаима и с которым они не раз сиживали там за хлебосольным столом радушной Гверны и её хорошенькой дочки, кажись, Веллы или вроде того. Толком о том, что же произошло «У Старого Замка», ни Йорл, ни кто из их знакомых не знал. Поговаривали, будто у Хейзита, сына Гверны, лучшей стряпухи в округе, были слишком тесные отношения с беглым сыном бывшего властелина замка, Локланом. Отец последнего, Ракли, ещё до зимы оказался схваченным заговорщиками из военных кланов и не то казнен втихаря, не то брошен в темницу. Локлан же, не дожидаясь, когда и его настигнет кара за бездарное правление отца, скрылся в неизвестном направлении и все поиски до сих пор ничего не дали. Теряясь в догадках, бездельники от нечего делать пустили слух, мол, он подался на тот берег грозной и многоводной Бехемы, хотя даже ребенок знает, что на такое может отважиться разве что полный сумасшедший или настоящий герой, подобный Адану. Но и Адан, переправляясь через Бехему, не избежал ее безжалостных бурунов и погиб. Как бы то ни было, Валбуру оставалось лишь вспоминать обильные посиделки «У Старого Замка» и горевать по невозможности окунуться сейчас в знакомую, почти домашнюю, атмосферу.

Попавшаяся ему по пути таверна носила гордое название «Лихой воробей» и привлекала к себе внимание не только красивой резной вывеской при входе, изображавшей этого самого воробья с нагловато вздернутым клювом и коротеньким мечом под крылышком, но и задницами двух коней, привязанных здесь же, под ней. Кони уныло тыкались мордами в сугроб, ища недосягаемую в эту пору траву, и раздраженно фыркали, нисколько не радуясь своим дорогим сбруям и красивым седлам. Сено из стоящей перед ними кадки они давно сжевали.

Покачав головой, Валбур толкнул плечом дверь и вошел в теплое нутро избы.

Посетителей было немного. Правда, и такого обилия столов и лавок, которое он помнил по прежней таверне, здесь не наблюдалось. Три довольно грубо сколоченных стола возле двух окон справа да столько же слева – вот и вся нехитрая обстановка. Зато вместо лавок за каждым стояло по четыре отдельных стула со спинками. Валбур сразу смекнул, что посидеть здесь выйдет, вероятно, подороже, чем «У Старого Замка», однако он уже вошёл и обратил на себя внимание двоих длинноволосых эделей47, которых, судя по всему, и ждали привязанные на улице кони. Кроме того, его появление не осталось незамеченным компанией уже успевших выпить и развеселиться молодых особ обоего пола, занимавших сразу два стола, которые они, пользуясь свободой, сдвинули торцами, и за которыми теперь слышались не столько голоса, сколько выкрики и потуги запеть что-нибудь разухабистое. Кто-то стал даже делать ему знаки, приглашая присоединиться.

Он стащил шубу с шапкой и сел у двери лицом к остальным посетителям, ожидая появления хозяйки.

– У нас для этого гвозди имеются, – сказала подошедшая к нему вскорости девица в почти чистом переднике и с ехидной ухмылкой на довольно красивом, хотя и несколько потасканном лице. – Пьём? Закусываем?

Валбур встал и набросил одежду на указанный гвоздь, торчавший из стены за его спиной. Сверху вниз посмотрел на собеседницу и ухмыльнулся. Рубаха на ее груди имела не по-зимнему соблазнительный вырез чуть ли не до пупа, и в нем круглились приятные глазу формы.

– Закусываем.

– Кроку48 принести?

– Ну, так и быть, неси, хозяйка.

– Я не хозяйка, – с достоинством заявила девица и удалилась, повиливая не менее привлекательными выпуклостями.

Валбур выпивать не любил. Разве что за компанию с Йорлом, потому что не мог отказать другу, для которого трапеза вдали от дома всегда была неполной, если не пропустить кружку-другу. В туне49 же старика Артаима всякое крепкое питиё не слишком приветствовалось. Настоящий фолдит должен работать, а не горло полоскать, наставительно говаривал он. На памяти Валбура было два или три случая, когда Артаим прилюдно выпроваживал человека на все четыре стороны только за то, что тот позволял себе выпить и в таком состоянии устраивал кому-нибудь неприятности. Строгость нравов всем шла на пользу. Будучи в Вайла’туне, где некоторым удавалось неплохо жить, не трудясь, Валбур искренне удивлялся, как можно тратить время и деньги на доведения себя до непотребного состояния. В туне он занимался не только плетением корзин, но частенько одалживал свои крепкие руки кузнецу, помогал плотникам, ходил на промысел с охотниками, учил малышей грамоте, а иногда, под настроение, сочинял песни, которые потом сам же пел по какому-нибудь уместному случаю под собственное тренькание на дедовском карадоне50. Трудясь с утра и до ночи, он получал столько наслаждения от сознания своей нужности, что никакой крок даже в самой теплой компании не мог бы с этим сравниться.