В данном случае к бдительному писарю попалась в руки не рукопись, а странного вида карта, смахивающая на рисунок ребенка. Первыми в глаза бросались надписи, сделанные незнакомыми значками, совершенно отличным от нынешних резов и вязи кенсая и внешне похожими на расплющенных жучков и паучков. То, что это именно карта, а не просто какой-то рисунок, говорила изображенная по самому центру почти прямая широкая линия, в которой нельзя было не узнать реку с бурунами волн. По обе стороны от реки неведомый художник запечатлел по два строения, отдаленно напоминающих избы, но только со странными двойными и даже тройными крышами. Три строения были расположены далеко от реки, одно же стояло прямо на ее берегу. Так мог быть обозначен только Вайла’тун. От другого строения по эту сторону реки его отделяла широкая полоса раскоряченных ёлочек, изображающих, скорее всего, лес. Пограничье?

Когда Скелли рассматривал карту, больше самих рисунков его поразил материал, на котором они были выполнены. Поначалу он решил, что это обыкновенная кожа, только очень тонкая, гладкая с обеих сторон и лёгкая. Присмотревшись, он обнаружил, однако, что «кожа» представляет собой едва угадываемую структуру ткани. Ничего подобного ему видеть не приходилось. Ткань по традиции накручивалась на деревянную катушку и в таком виде хранилась. Он не поленился ткань от катушки аккуратно оторвать и показать изумленному писарю, что вся карта, сминаясь, легко прячется у него в кулаке. При этом не сильно мнется и так же просто разглаживается.

Одним словом, Скелли заполучил удивительную карту, писарь – благодарность, а торговец – достойную его пытку, после которой он рассказал, что знал, хотя знал он не так уж много. Ему, мол, эту вещицу принес незнакомый свер, пожелавший остаться неизвестным. Торговец быстро смекнул, что имеет дело с товаром необычным и ценным, однако решил цену сбросить, а платить за него сразу и полностью вообще отказался. Условились на том, что принесший получает небольшой задаток, а если карту удастся продать, то и часть от вырученных денег – потом.

– Считай, что карту ты продал и продал весьма удачно, – усмехнулся Скелли, расхаживая перед растянутым на дыбе полуживым телом. – Что дальше?

– Он сам обещал прийти… – прохрипел торговец, сплевывая кровь.

Его привели в порядок, и через несколько дней, там же, на рыночной площади, действительно, возле лотка с невинными свитками объявился угрожающего вида здоровяк, которого по сигналу наученного горьким опытом торговца живо скрутили переодетые обычными жителями гвардейцы из замка и который скоро уже висел на всё той же безотказной дыбе. С его разбитых усердными кулаками уст стало известно, что некоторые промышляющие разбоями обнищавшие виггеры, выгнанные со службы кто по возрасту, кто из-за полученных ран, кто за недостойное поведение, осмелели настолько, что не довольствуются налётами на своих беззащитных соплеменников, а повадились ходить на поиски легкой добычи в Пограничье. Мол, как-то раз он с дружками наткнулся на заводь прямо посреди леса. На берегу, вернее, у берега стояла изба, которая оказалась плавучей. Они решили, что хозяев нет, пробрались в нее, действительно, никого поначалу не обнаружили, но благоразумно не стали шуметь. В избе, как ни странно, оказалось немало, чем можно было поживиться, причем многие вещи были понятными по назначению, хотя и странными по виду: одежда, оружие, кухонная утварь. А потом они наткнулись на спящего старика и поспешили убить его первым, что было под рукой. Кажется, они закололи его стрелой шеважа. Внешность старика тоже была странной: бритая голова, узкие глаза, борода заплетена в седую косичку. Они решили, что это какой-нибудь из местных дикарских вождей и поспешили убраться по добру по здорову. Избушку на всякий случай оттолкнули от берега, чтобы дать себе время уйти подальше, прежде чем об их злодеянии станет кому-нибудь известно. Куда они дели остальное награбленное? Точно также, распродали постепенно через торговцев. Нет, ничего подобного этой карте они там больше не находили. Хотя успели перерыть весь дом. Скелли собирался казнить негодяя, но в последний момент передумал. Именно негодяи ему могли пригодиться. Да ещё такие отчаянные. Это ж надо дойти до такого, чтобы воровать под носом у шеважа!

– Заприте его в клеть, – распорядился Скелли.

Клетями назывались вырытые под замком пещерки, низенькие, чтобы помещенный в них человек не мог выпрямиться в полный рост, и отделенные от общего прохода толстенными железными решетками. Некоторые называли это место каркером по аналогии с временной темницей в одной из башен. Сюда издавна помещались самые опасные преступники, представлявшие непосредственную угрозу правителям Вайла’туна. Об их существовании вне замка ничего не было известно. Одну из клетей обживал теперь и сам Ракли.

Главный писарь замка поежился от удовольствия. Прежние встречи с этим человеком не доставляли ему никакой радости. Он был не слишком умен, доверчив, но запальчив и жесток, что вынуждало Скелли держаться с ним если не подобострастно, то с должным пиететом и постоянно взвешивать каждое слово. Даже в плен его он брал чужими руками, чтобы Ракли не догадался, кто является истинным зачинщиком внезапного переворота. Весь свой гнев он сейчас мог обрушивать лишь на двоих «предателей»: на Тивана, командующего мергами, и Демвера, командующего сверами. То, что за ними стоит ещё кто-то, он наверняка догадывался, но воспаленный мозг был уже не в состоянии раскладывать мысли в нужном порядке. Скелли за это время дважды спускался навестить его в клетях и получить очередной заряд бодрости и хорошего настроения. На Ракли было страшно смотреть. Он то лежал на тонкой подстилке на холодном полу, то сидел на корточках, прислонившись к стене, то ползал за решеткой на четвереньках и постоянно разговаривал сам с собой. Скелли он замечал, но не видел. Судя по его сбивчивой болтовне, подозревал он все и вся. Отдельный ушаты упреков доставались его сыну Локлану, о бегстве которого ему донесли незадолго до пленения. Скелли разглядывал и слушал Ракли, иногда уклончиво отвечал на бессвязные вопросы и думал о том, что вот он, перед ним – конец ненавистного рода Дули, такой незатейливый и безнадежный, за которым последует пора необходимого безвременья, а потом во главе стола в тронной зале замка сядет кто-нибудь из потомков Квалу, ни больше, ни меньше.

Существовала лишь одна загвоздка. Со смертью Ракли род Дули не прерывался. Даже если, в конце концов, не объявится живым и здоровым его беглый сын, Локлан. Потому что, судя по старинным записям, потомками Дули считались ещё два рода, представители которых, ничего не подозревая, жили и здравствовали поныне. Когда в свое время Скелли узнал об этом, он по молодости не придал новости должного значения и ограничился тем, что избавился от одного – строителя Хокана, падение которого со стены было принято, как и в недавнем случае с Ривалином, за несчастный случай. Да и то лишь потому, что по донесениям от проверенных людей этот Хокан водил дружбу с ещё одним изгнанником из замка, бывшим главными писарем по имени Харлин. Харлин мог знать правду и мог сболтнуть ее Хокану. А зачем Скелли пособничать претендентам на трон? Покончив с Хоканом, он допустил промашку, не доделав дело до конца и не подстроив ничего против его жены и двух детей, дочери и сына. А ещё хуже то, что он понадеялся смертью Хокана запугать старика Харлина. Мол, теперь тот будет держать язык за зубами. Нет, надо было действовать более решительно и кровожадно. В итоге все равно дело закончилось пожаром и сгоревшей дотла избой писаря, однако Скелли совершенно не был уверен в том, что задуманное увенчалось успехом. Хотя дом поджигали как раз в тот момент, когда по сведениям в нем собрались и хозяин, и гости, одним из которых был, собственно, сын Хокана, мальчишка по имени Хейзит. Что-то пошло не так, мальчишка оказался жив и здоров, тела Харлина так и не нашли, а запутанные следы уводили далеко-далеко, в тун карлика Тэрла. У Хейзита вообще была удивительная способность спасаться от огненной смерти: ведь удалось же ему избежать ее в пекле, в которую превратилась застава, где он одно время служил. Скелли с интересом пообщался с ним, когда Локлан решил выписать ему охранную грамоту и поручить строительство печи для производства замечательного изобретения – камней из глины. Скелли сразу отметил неуловимые черты, говорившие об избранности юного потомственного строителя, однако сам Хейзит не производил впечатления человека, знающего о своем предназначении или не менее выдающемся прошлом. Скелли тогда несколько успокоился и до последнего момента не мешал Хейзиту заниматься нужным делом. Тем более что в это время его гораздо больше заботила пропажа других потомков Дули: отца и дочери. Отцом был верный слуга Локлана – Олак. Верный до тех пор, пока Скелли ни оказал ему, если можно так выразиться, услугу, вернув безвозвратно утраченное дитя, прекрасную девушку по имени Орелия, причем не откуда-нибудь, а из Обители Матерей. Тут Скелли превзошел самого себя, изменив тактику и не став никого сбрасывать со стены или поджигать. У него появился замысел, как, переманив Олака на свою сторону, сперва расправиться с Ракли и его родом, а затем воспользоваться последними из потомков Дули себе во благо. Он не побоялся сделать некоторые намеки на родство рода Олака с родом Дули, чему тот, похоже, до конца отказывался верить. Во всяком случае, его дочь разъезжала по Вайла’тун на коне, покрытом серо-желтой попоной. От желтого цвета один шаг до золотого. Девочка прошла хорошую школу в Обители и, со временем ее тоже не составит большого труда покорить и сделать своей должницей. А потом, когда-нибудь, когда власть рода Ракли расшатается и прекратится, объявить преемницей ее и ее потомков, ежели таковые к тому времени народятся. Не народятся – тем лучше: тем меньше будет противников следующего шага красавицы. Которая должна будет отречься и последним – и первым – указом назначить вместо себя владеть и распоряжаться замком… кого-нибудь, кого предварительно подберет сам Скелли. Народ воспримет такой поворот событий если не с радостью, то более благосклонно, чем любой захват власти силой. Если только это не будет захват власти самим народом. Но такого развития событий Скелли ни за что бы не допустил. И вот какая незадача – вместе с Локланом с горизонта исчезают и Олак, и его замечательная дочь. Хорошо если сейчас они все покоятся где-нибудь на дне Бехемы. А если нет? Получится, что своими тогдашними намеками он сделает себе только хуже. Все-таки даже пожар действует надежнее. А уж о падении со стены – и говорить не приходится.

– Приехали, – остановился шедший впереди охранник.

Быстро, подумал Скелли. Обычно обратный путь утомлял его особенно. Сегодня не затосковать помогли не слишком радостные размышления. Вот бы ещё знать, что творится на улице. По ощущениям, скоро ночь и пора ложиться спать.

Коридоры подземелья располагались ниже уровня хранилища и кельи, где обитал Скелли. Пришлось подниматься по старой каменной лестнице, к которой совсем недавно по его указанию приладили деревянные перила, греметь ключами о кованую дверь, надежно преграждавшую проход внутрь замка, входить в точно такое же подземелье по ту строну и идти дальше окольным путем, вероятно, проложенному под замковой стеной, потому что несколько встречающихся ответвлений были завалены просевшим ещё в незапамятные времена грунтом и камнями. Здесь Скелли чувствовал себя более уверенно. Он забрал у старшего охранника ключи, которые тот имел право носить, но не имел права хранить, и демонстративно пошел впереди небольшой процессии. Кресло на колесах они как всегда оставили в нише у кованой двери.

В лицо подуло холодом. Они приблизились к тому месту, которое нравилось Скелли, пожалуй, особенно, даже больше чем его драгоценное хранилище. Это была неширокая, примерно в локоть высотой и несколько шагов длиной прорезь в стене, выходившей на Бехему. Особенно здесь было хорошо летом, когда долетавшие снизу прохладные брызги с ветром приятно освежали лицо. Зимой Скелли тут не задерживался. Тем более что при всем желании, сколько ни вглядывайся сейчас в черноту щели, ничего не увидишь – только слышен грохот прибоя где-то внизу, да ледяные капли превращаются на камне в скользкий прозрачный нарост.

Он представлял себе, что они идут по кругу, точнее, по спирали, и постепенно поднимаются до уровня замковых подвалов. Прямой смычки с хранилищем отсюда не было. Предстояло выйти через кладовую и только уж оттуда, следуя хитрому переплетению переходов и коридоров, снова спуститься под землю.

Наконец он смог отослать порядком надоевших охранников и остаться в одиночестве. Ненадолго, потому что при виде его приближающейся фигуры писари бросали свои праведные труды и спешили наперебой поделиться с ним своими мелкими открытиями и не менее мелкими мыслишками. Сегодня Скелли был не в настроении выслушивать их пустые доклады. Пока они сопровождали его до кельи, он молчал и даже задумчиво кивал, но перед входом остановился, поднял руку и пожелал всем доброй ночи. Для многих это ровным счетом ничего не значило, поскольку некоторые писари предпочитали трудиться именно по ночам, а потом спать до полудня, но со Скелли никто, разумеется, спорить не стал, и все с поклонами разошлись.

Закрыв со вздохом облегчения дверь, Скелли зажег лучину на столе и первым делом скрылся в укромной нише, где с наслаждением справил накопившуюся за день нужду. Перед сном его ждало ещё одно приятное дело, которому он предавался все последние вечера. Называлось оно «проникновением в карту». Ту самую карту на странном тончайшем материале, которую нашли в плавучей избушке где-то в чаще Пограничья. Нет, он вовсе не тешил себя надеждой когда-нибудь прочитать вереницы значков-паучков, но созерцание карты почему-то давало ему незабываемое, пусть и обманчивое ощущение всеведения.

Не успел он извлечь карту из сундука и примоститься за столом, как в дверь тихо постучали. Это был доверенный прислужник, робкий юноша, который по обыкновению принес главному писарю поднос со скромным ужином: сухие фрукты, сыр, ломоть хлеба с отрубями да кувшин с остывающей травяной настойкой, полезной для живости ума и остроты глаз. Он по привычке поблагодарил юношу и поинтересовался, все ли тут было спокойно в его отсутствие. Ответ сначала прошел мимо его ушей, но потом что-то заставило вдуматься в сказанное, и Скелли цепко перехватил руку юноши, услужливо собиравшегося отлить содержимое кувшина в серебряный стакан.