А совсем недавно Скелли покончил ещё с одной из привилегий бывших правителей Вайла’туна – производством новых камней из глины. Ещё когда ему пришлось выдавать верительную грамоту этому смышленому пареньку по имени, кажется, Хейзит, Скелли почувствовал, что нельзя давать возможность этому делу разрастись до достойных его размеров. Нет, разумеется, нужна огромная печь, нужны люди, которые будут на ней трудиться, нужна система распределения этого замечательного нового материала, но только не такая, как ее мыслили тогдашние хозяева – Ракли с сыном. Локлан быстро смекнул, что к чему и какая из всего этого может родиться выгода, не только военная, оборонительная, но и денежная, и распорядился клеймить каждый получаемый таким образом камень, чтобы любой другой, без должного клейма, мог быть легко опознан и признан поддельным. Идея эта пришлась Скелли по душе. Существование которой он сам частенько подвергал сомнению, во всяком случае, у себя. Идея была проста и не требовала ничего, кроме регулярных проверок. Наверняка Скелли додумался бы до нее, если бы ему это дело поручили с самого начала. Но времена изменились. Больше ему никто не мог ничего «поручить». Он всё решал собственноручно. И с чистой совестью, в существовании которой сомневался ещё сильнее, нежели в душе, прибрал и идею, и печь, и право наращивать свое богатство, а через него – власть.

Была одна, правда, заковырка, и заковырка серьезная. Пришли тревожные донесения о том, что незадолго до закрытия карьера и сворачивания всех работ там видели всадников-великанов в изумительных доспехах и с разноцветными детскими ленточками на шлемах. Собственно, их появление и явилось причиной преждевременного сворачивания работ. Точнее, удобным поводом. Скелли всякую мелочь, даже неожиданность, даже крайне неприятную, с юных лет научился использовать себе во благо. Хотя, если честно, в данном случае он бы предпочел, чтобы повод был иным. Потому что появление чужеземцев да ещё, по свидетельствам очевидцев, называвших себя «венедда», или «аз'венедда», как неправильно поняли тупые вояки и ничего не смыслящие в древнем языке строители, могло весьма ощутимо спутать карты Скелли и его нынешних сотоварищей. Ведь именно венеддами называла «Сид’э» тех первых переселенцев, которые пришли в эти места, возвели стены замка и зажили на берегу Бехемы сперва единым народом, а потом раскололись на враждующих между собой вабонов и шеважа. Скелли всегда считал это красивой легендой. Тем, что когда-то имело место, но погребено под снегом многих сотен зим. Великая Долина, где обитали те древние венедды, судя по описаниям из «Сид’э», была местом благодатным во всех отношениях, так что изгнать людей оттуда могла великая нужда, какая случилась лишь однажды. Кому и зачем теперь понадобилось повторять путь изгнанников, оставалось для Скелли большим вопросом. Ничего хорошего ответ на него не предвещал. Встреча с давнишними, но прямыми предками мог стать для Торлона началом необратимого конца. Заседание только что завершившегося совета в Зале молчания в результате долгих обсуждений ни к чему толковому не привело. Хотя здесь находились те, кто так или иначе был знаком с первоисточником, выводы каждый делал для себя сам. Единодушия не получилось ни в чем. Одни ратовали за снаряжение и отправку отряда в обратную сторону, если так можно выразиться, по следам дерзких всадников. Другие призывали не пороть горячку и выжидать. Представительница Зеленой башни и, соответственно, старой Лодэмы вообще высказалась за то, чтобы сделать происхождение вабонов достоянием гласности, мол, люди должны иметь право заранее знать о надвигающихся переменах и их истоках и тогда самостоятельно принимать решения. Самостоятельное решение – это было как раз то, чего меньше всего хотелось Скелли выпускать из своих рук. Да и какое решение мыслят себе эти полоумные старухи? Скелли ратовал за сумятицу в головах, но не за смуту на деле. А ведь все именно этим бы и закончилось. И ещё может закончится, если не принять жестких, а главное – правильных мер. Упреждающих. Как, например, у него получилось с введением в окружение Корлис, не менее влиятельной, чем Лодэма, зато более сговорчивой Матери, девушки по имени Иегота. Нет, она не была его дочерью, но она была ему ближе, чем Сима. В ее жилах текла та же кровь, что и у Йедды, жены Томлина. Хотя они тоже не были прямыми родственницами. Даже всезнающие составители «Сид’э» умалчивают об этой близости. В то время о ней просто не подозревали, а когда стали появляться задумывающиеся и наблюдательные, летопись уже не попадала к ним в руки. Хотя схожесть внешних черт представителей и представительниц этой линии крови была настолько явной, что достаточно было к ним лишь присмотреться, чтобы увидеть поразительные совпадения. Скелли увидел, увидел раньше других. У его собственной матери были большие, навыкате глаза и острый нос, похожий на птичий клюв. А однажды, когда при отце Ракли пленных шеважа ещё разрешалось приводить в Вайла’тун, он увидел среди них точно такую же женщину, только волосы у нее были ярко-рыжего цвета. Перекрась их, поставь рядом с матерью, и все решат, что они близняшки. Это открытие, случившееся на заре его юности, оказало на Скелли сильнейшее воздействие и побудило мысль к поискам ответа, поискам, которые привели его туда, где он находился сейчас – в кресло главного писаря замка, едущего по тайным коридорам с секретного совета, о котором никто из посторонних, даже из обитателей замка, не догадывался. Поиски увенчались успехом, причем гораздо более значимым, чем это кресло, эта таинственность и неприкосновенное положение над всеми. Успех его был сродни успеху доктора, обнаружившего новое средство от головной боли или слабости желудка. Скелли обнаружил кровь внутри крови. Иначе говоря, эделей внутри эделей. Которые были выше раздоров между вабонами и шеважа. Потому что жили и среди тех, и среди других. Он даже попытался отыскать в хрониках описание той женщины, из-за которой произошла трещина, разделившая народ на два враждующих племени. Ничего внятного, разумеется, он не нашел, однако остался при своем мнении, точнее, предположении: женщина та была их кровей и внешностью наверняка походила на круглоголовую сову, в образе которой принято изображать Квалу, повелительницу насильственной смерти. Поразмыслив ещё, он пришел к спорному выводу о том, что исход будущих вабонов и шеважа из Великой Долины также случился не без потворства или участия коварной женщины-совы. Коварной в хорошем смысле этого слова, то есть ратующей за благо своих кровных соплеменников пусть и в ущерб соплеменникам названым, будь то рыжие дикари или обычные люди. Эти, обычные люди и тем более дикари могли быть между собой в чем-то похожими внешне, однако их внешнее сходство оставалось внешним, оно с возрастом видоизменялось и могло совершенно исчезнуть, тогда как у подмеченных Скелли родственников, как он называл их про себя, особенно у женщин, с возрастом сходство только усиливалось. Тогда он сделал ещё один вывод: носительницами этой избранной крови выступают именно матери, потому что отцы бывают разными, сыновья – заурядными, вроде него или Симы, но в дочерях она рано или поздно обязательно дает о себе знать. Разумеется, его коробило то обстоятельство, что Квалу олицетворяет не благородство и достаток, а всего лишь смерть, но, к счастью, заурядные и занятые своими каждодневными нуждами вабоны не обращали на все эти знаки никакого внимания и продолжали видеть в повелительнице мертвых не более чем сказочную фигуру. Был, правда, один зрячий среди слепых, вернее, слепой среди зрячих, нахальный и отвратительных стихоплет, называвший себя поэтом, по имени Ривалин. Каким образом он додумался до того же, до чего и Скелли, причем явно используя сопоставление не по внешнему виду, ему просто-напросто недоступному почти от рождения, осталось тайной, которую он унес с собой в могилу, в объятья, как принято выражаться, Квалу, когда прошлой зимой по неосторожности и в прямом смысле слова неосмотрительности свалился со стены и разбился. Своими стишками он старался предупредить о некой опасности, которая грозит правителям замка и всем вабонам от «потомков Совы», и кое-кто, как замечал с раздражением Скелли, переставал посмеиваться и начинал задумываться. Ракли к Ривалину относился излишне мягко, многое ему прощал, и Скелли одно время допускал ошибку, вступая с поэтом в открытую перепалку, отчего после смерти последнего ему пришлось иметь несколько неприятных разговоров и всячески отводить от себя подозрения. Улик против него никаких не оказалось, так что, в конце концов, падение со стены списали на очередной несчастный случай, а Скелли с тех пор спал спокойно, поскольку мог не ждать подвоха со стороны какого-нибудь зарвавшегося исполнителя его воли. Такового в данном случае просто не было: Скелли не поленился подстеречь Ривалина в том участке внутренней стены замка, где от времени образовывался провал и куда редко захаживали дозорные, и столкнул вниз. Велик был соблазн на прощанье излить перед поэтом душу и подтвердить все самые смелые его подозрения, однако Скелли рассудил так, что высота стены вовсе не гарантирует смертельного исхода, а потому лучше придержать язык за зубами. Падение прошло более удачно, чем он предполагал, и последнее, что изрек в этой жизни незадачливый слепец, был даже не зов о помощи, а какой-то несуразный вскрик не то отчаяния, не то разочарования. Впоследствии поговаривали, что Ривалину помогли упасть и что его неприкаянный дух иногда замечают среди гостей на больших сборищах с участием обитателей замка, но Скелли до этого бреда уже не было никакого дела. Освободившись от Ракли, он с чистой совестью отдал виггерам распоряжение хватать всякого, кто будет уличен в пересказах стишков сумасшедшего поэта. С начала зимы таких пока не оказалось не одного, что радовало.

– Мы случайно не прошли? – напомнил о себе Скелли, глядя в широкую спину охранника.

Кресло тряхнуло. Про бережное отношение им, вероятно, ничего не известно. Нет, нужно срочно заводить собственных людей. И о чём только он думал раньше! Да и времена нынче уже совсем не те, что прежде, вздохнул Скелли с такой невинностью, будто никоим образом не прикладывал к этому рук. Иногда ему и в самом деле представлялось, что события развиваются и складываются в нужный рисунок помимо его воли. Если бы ему сказал об этом посторонний, он бы, разумеется, обиделся: зачем же иначе вот уже сколько зим кряду он, почти не выбираясь из своей кельи, ткёт сложную паутину слухов, недомолвок, провокаций и заговоров, если это не дает свои плоды? Не всё, но многое из происходящего обязано его живому уму и бесконечной решимости. И тем не менее, оставаясь наедине с собой, как сейчас, он был не в состоянии отделаться от мысли о том, что существует нечто, что неумолимо ведет его вперед и помогает складывать камень за камнем в башню, которой он в один прекрасный момент станет безраздельным хозяином.

Охранник оглянулся и заверил, что до нужного поворота они ещё не дошли. Скелли поморщился. Здесь, и только здесь, он чувствовал свою слабость. Темнота, холод и одиночество не смущали его. Он привык обходиться многие дни без дневного света и свежего притока воздуха. Беда наступала тогда, когда ему нужно было самому найти правильную дорогу. Причем, не важно где: от собственной спальни до тронной залы в замке, от замка до дома Томлина или от Обители обратно. Если он не видел цель глазами, то просто не понимал, куда идти. Мог тупо стоять на месте и чуть не плакать от бессилия. Эта странность, сродни болезни, проявилась у него с самого детства. Потому-то он и выбрал поприще, которое не требовало от него выхода куда-либо – писаря. Потом выбрал место для применения своих талантов – хранилище свитков при замке, где все ходили одними и теми же путями и всегда можно было к кому-нибудь примкнуть. А теперь дослужился до того, чтобы все сами приходили к нему на поклон. Нечастые советы в Силан’эрне были исключениями, где он просто не имел права не появиться, равно как и обнаружить свою слабость, а потому и обзавелся креслом под предлогом быстрой усталости при необходимости много ходить пешком. Примечательно, что в отличие от большинства тех, кто, вроде него, пользовался подземельем, Скелли обладал наглядной картой всех подземных переходов, которую однажды откопал, разбирая самые дальние и самые пыльные углы хранилища. О своей находке он не сказал никому и стал ее единоличным обладателем, однако проку с этого ему было мало: в жизни он продолжал полагаться на практические знания тех, кто о существовании подобной карты даже не предполагал.

Эта мысль напомнила ему о другой карте, обладателем которой он стал совсем недавно. Ему ее принес один из писарей. В его обязанности входило поддерживать связь с несколькими рыночными торговцами, продававшими с лотков рукописи тем немногочисленным, но постоянным покупателям, кто имел к этому соответствующий интерес. Таковых, как ни странно, водилось достаточно во все времена. Некоторым хотелось побольше знать о своей истории, причем не понаслышке. Другие покупали свитки, чтобы было что почитать внукам долгими зимними вечерами. Третьи их собирали, вероятно, желая произвести впечатление на менее увлеченных друзей. Одним словом, Скелли поставил продажу свежих списков на довольно широкую ногу. Это позволяло ему также доводить до вабонов те знания, которые были ему выгодны. К примеру, о том, что скоро в продаже появятся списки «Сид’э», он стал распускать слухи в первые дни зимы, так что теперь все возможные затраты на новый «перевод» должны были окупиться сторицей. А контролировать записанное в свитках оказывалось гораздо проще, нежели контролировать разных «поэтов», сказителей и песняров – обстоятельство, на котором в складывающемся положении можно было очень удачно сыграть. Оставалось только обучить как можно больше вабонов правилам чтения и привить любовь к этому благородному занятию.

Скелли покачивался в кресле и задумчиво улыбался. Ему нравилось строить планы на будущее, обещавшие выгодные перемены в его пользу.

А что касается того писаря, то он принес свиток, на который наткнулся в результате очередной проверки. Скелли и его люди были, разумеется, заинтересованы в том, чтобы все рукописи и списки на рыночной площади предварительно одобрялись ими или проходили через них. Потому что умельцев переписывать или писать тоже становилось все больше. Не значительно, но больше, чем во времена юности Скелли. И им тоже хотелось подзаработать. Вот и приходилось иногда устраивать досмотры под прилавками торговцев.